Екатерина Пронина – Соседи (страница 31)

На крыльце стояли сапоги отчима, в доме пахло яичницей. Алесь немножко удивился. Поначалу Родион Григорьевич, конечно, ему не доверял. Возвращаясь на выходные, он проверял каждый уголок дома, дважды обходил двор, шарил бесцветными глазами в поисках чего-то запрещенного. Казалось, что даже ноздри отчима подрагивают. Но ему нравилось, что на столе горячий завтрак, малина собрана, помидоры подвязаны к колышкам. Скоро он почти перестал наведываться даже по субботам, а сейчас будний день, утро.

Отчим, босой, вытянув ноги с красными пятками, сидел у печи.

– Дома, получается, не ночевал? – упрекнул он.

– Я у Леньки был.

Болтать не хотелось. Алесь поднялся в штаб на чердаке, но Родион Григорьевич зачем-то пошел следом.

– Вот так, значит? – отчим упер в бока тяжелые кулаки. – Я доверяю, как серьезному человеку, оставляю на хозяйстве, будто взрослого, а ты? Чердак превратил в притон! Мне сказали, ты привел сюда жить какого-то беспризорника!

Алесь молча хлопал ресницами, ничего не понимая. О ком это отчим? Неужели о Данике? Но какой же он беспризорник, он друг и гость!

– В мой дом, без моего ведома! Стыдно соседям в глаза смотреть! Мне пришлось взять выходной на заводе, чтобы ты знал. Я боялся, что, если дождусь выходных, вместо дома только угли найду.

Это была прекрасная лекция о вреде антиобщественного поведения, которую он, наверное, даже заранее отрепетировал. Подобные упреки должен обронить ответственный родитель. Вот только не был он для Алеся заботливым приемным отцом. Вообще никем не был! Они сосуществовали на одной территории вынужденно, как два зверя, которых кинули в одну клетку.

– Я в твои годы себе такого не позволял. Что мать сказала бы?

Мать?! Что вообще может сказать мать, это воздушное существо, которое упорхнуло от них обоих в санаторий? Происходящее все больше напоминало дурной, дешевый спектакль. Алесю стало неловко за взрослого мужика, который зачем-то играет сейчас чужую роль. Но Родион Григорьевич подумал, кажется, что пасынок краснеет от стыда, и удовлетворенно кивнул.

– Барахло с чердака убери, и друзей чтобы больше сюда не водил.

Отчим попал по больному. Они стояли на чердаке, который еще несколько недель назад был завален пыльными коробками, сломанной мебелью и ветхой одеждой. Это Алесь вынес мусор и намыл полы. Алесь починил сломанную оконную раму. Алесь расстелил ковер. Он сделал это, чтобы к нему могли ходить гости, чтобы сидеть здесь с приятелями, рассказывать страшилки и играть в шашки. Его наполнило негодование, обжигающее, как пар от кипящего чайника.

– Да у меня в кои-то веки появились друзья! Я и так вечно один! Живу у вас, как мышь под веником, меня не слышно, не видно!

Алесь пошел на отчима. Родион Григорьевич стушевался, опустил плечи и отступил. Иначе не могло быть. Он – чужой человек, который появляется здесь наездами и не умеет толком даже топить печь. Дача и огород для него обуза. Настоящим хозяином дома давно уже был Алесь.

– Во что я дом превратил?! – впервые в жизни орал он на взрослого человека. – Я печку вычистил! Яблоню подвязал! Огород поливаю каждый день! Вот что я с домом сделал!

– А мальчик, который живет на чердаке? – спросил отчим беспомощно.

– Ко мне одноклассник в гости приехал. Он не беспризорник, он в театре играет, – голос Алеся еще дребезжал от гнева, но понемногу успокаивался. – А вам повод нужен, лишь бы наброситься. Как волки.

Это “вам” было собирательное, обращенное ко всем сразу взрослым, к которым Алесь давно уже не питал никакого доверия. Родион Григорьевич хотел что-то сказать, но зашелся в приступе сухого кашля. Пытаясь отдышаться, он сел на тахту, жалобно скрипнувшую под его весом.

– Зачем ты так? – неожиданно сказал он. – Я же тебя пальцем не тронул и не трону никогда. Разве я тебе что-то плохое делал?

– А нечего на меня орать.

Родион Григорьевич с тяжелым вздохом поскреб бритый череп. Он не выглядел ни страшным, ни грозным, только зверски уставшим и несчастливым. Алесь сел на тахту с другого краешка. Он вдруг ощутил к отчиму острое сочувствие. Чужой, почти взрослый пасынок свалился Родиону Григорьевичу на голову, и он, как умел, пытался ужиться с ним. Поставил раскладушку на кухне, отрезав кусок от и без того тесного пространства квартиры. Разрешил остаться на даче. Не лез, не донимал ни правилами, ни заботой. Пожалуй, он даже боялся Алеся, поэтому не вмешивался в его дела лишний раз.

– Да я ведь понимаю, что я тебе не отец, – прокашлявшись, неловко сказал отчим.

– Ничего, – Алесь слабо улыбнулся. – Уживемся как-нибудь.

На душе скребли кошки. Он чувствовал, что разговор с дедом Ефимом, который ждет их впереди, будет не проще, чем с отчимом.

Глава 15. Договор

Дед Ефим был не один – с его просторной веранды доносились ворчливые голоса.

– Что же ты, Ефимка, такие черствые пряники на стол поставил? Могильные камни грызть и то сподручнее! Как был скрягой, так и остался! Помню, ты еще маленький был, а уже сволочь-сволочью, собаке пряники кидал, а Наумке только кукиши крутил!

– Не надоело еще меня попрекать? Забыл, как через эти пряники, да через дом хороший, да через другое богатство, отцовским трудом заработанное, я сиротой остался?

– Это сейчас ты отца вспоминаешь, а помнишь, как при красной власти сам от него отрекался? На всех собраниях первым призывал «покончить с кулацкой угрозой»!

На веранде, за круглым столом, где обычно собирались активисты садового товарищества, сидели и увлеченно спорили оба старика, дед Ефим и дед Наум. Между ними стоял самовар с чеканной надписью «Передовику-садоводу», накрытый старинной куклой-барыней. Его окружали разномастные фарфоровые чашки с пряниками, сахаром, вареньем, тарелка с солеными грибочками и полупустая бутылка мутного деревенского самогона.

Шедший первым Ленька несколько раз ударил кулаком о деревянный столб, подпирающей крышу веранды. Когда старики прервали спор и посмотрели на ребят, он твердо сказал:

– Мы пришли узнать о существе, которое называют Стынь.

– Сказки-то деревенские не повторяй, пионер! – нахмурился Ефим.

– У меня пропала мама, и мы не можем просто сделать вид, что все это сказка, – Леня не отступал. – Мы нашли дневник красноармейца Крюкова, моего прадедушки.

Ефим явно собирался выставить непрошенных гостей, но Наум, привстав, положил старику руку на плечо, усаживая обратно на лавку.

– Я расскажу. Дети должны знать.

Звенели комары. Над чашками с чаем поднимался ароматный пар. Наум курил самокуртку, а Ефим папиросу. Ленька вдруг подумал, что Крюков, наверное, так же пил чай с деревенскими стариками и старухами, когда дед Ефим и дед Наум были маленькими детьми, и так же курил папиросы, собираясь на последний свой бой.

– Все, что написано в дневнике – правда, – сказал дед Наум. – Я мальцом был, а умирать буду – не забуду, как нас с Ефимкой привели на пояс Лирниссы, и как Стынь явилась по наши души в ледяной пурге. И сейчас снова чувствую, сердце словно леденеет все внутри. Стынь в Краснополье, точно вам говорю. Ходит, ищет что-то. И по доброй воле не уйдет. Понять бы, что ей надо…

– Ясное дело, за нами она идет, Наумка! – выкрикнул Ефим, уже изрядно пьяный. – Мы же ей обещаны были!

– Не трясись, Ефим, – покачал головой старый гробовщик. – Если придет, не узнает она нас. Мы тогда пацанами были, а сейчас дедушки. Чудь, она людей не различает совсем. Отца и сына путает, одним человеком считает. Вот и пришла она не ко мне и тебе, а к внуку Крюкова. Не нас, стариков, она ищет, а убийцу своего.

Старики вновь заговорили о прежних деньках, будто и не интересовало их, что прямо сейчас по деревне ходят мертвецы, а женщина с белыми глазами уводит в лес детей, за которых некому вступиться. Больше не было смысла сидеть здесь. Даник первый поднялся из-за стола, язвительно поблагодарив хозяина за чай.

– Ты сушки-то в карман не пихай, – напоследок прикрикнул дед Ефим на Алеся. – Больно наглые дети сейчас пошли.

Даник уже гневно нахмурился, но Ленька потянул его с крыльца. Было по-прежнему зябко. От холода цветы на аккуратных клумбах, которые обычно были гордостью старика, поникли и облетели.

– Легко сказать – нужно найти Стынь, – вздохнул Леня. – Мало ли где она сейчас.

Какая-то мысль крутилась у него в голове, но он никак не мог поймать ее за хвост. Старый дневник, Матвей Крюков, красноармейцы, черные камни за васильковым лугом…

– А что, если ей нужен однорукий? – вдруг спросил Даник вслух. – Лень, ты думаешь, что Стынь искала тебя, потому что ты Крюкову правнук. Но что, если она вообще не понимает, что времени прошло уже слишком много и комиссар, который ее закопал, давно мертв? Гробовщик Наум сказал, чудь плохо различает наши лица. Тогда она будет искать человека, у которого нет правой руки.

Ребята переглянулись. Такой человек в “Краснополье” был – тракторист дядя Захар, у которого ниже локтя болтался пустой рукав. Ленька поежился, вспоминая, как описывал Крюков то, что делала с людьми Стынь. Должно быть, она стала ужасна зла от того, что провела под землей долгие годы. Что она сотворит с человеком, который, как она думает, убил ее когда-то? Даже если Даник ошибся, дядю Захара лучше предупредить.

На дворе у однорукого тракториста, несмотря на июнь, лежал снег. Яблоки, покрытые коркой льда, хрустально блестели, как елочные игрушки. Под белым покровом оказались клумбы: ирисы, ноготки и турецкая гвоздика. Дверной проем – как зубастая пасть: сталактитами свисают с крыши сосульки, ни звука не долетает из темного нутра избы. Ленька, невнятно вскрикнув, бросился на крыльцо по хрупкому льду, сковавшему ступени.