Екатерина Пронина – Соседи (страница 27)
– Вот беда-то, Алесик, – посетовала бабка Акулина. – Вода замерзла!
Герка закивал, горестно округлив рот. Пустое ведерко покачивалось в тощих веснушчатых руках.
– Какое еще “замерзла”! – рассердилась Ленка. – Не зима же!
Злость прибавила ей силы. Рычаг с душераздирающим скрежетанием ушел вниз, струя воды звонко ударила в подставленный бидон. Дождавшись своей очереди, Алесь набрал ведро. Ему почудилось, что в воде действительно плавают мелкие льдинки.
От холода даже коровы во всей деревне вели себя беспокойно. Горькое мычание доносилось с василькового луга. На обратном пути Алесь видел, что Зойка Рябая никак не может вывести Зорьку из хлева. Зойка зверела, ругалась, на чем свет стоит, и лупила хворостиной по пятнистым черно-белым бокам. Корова укоризненно смотрела на хозяйку умными темными глазами, из которых разве что слезы не текли, и мотала рогатой головой.
– На живодерню тебя, дуру, сдам! – в сердцах крикнула Зойка.
Алесю стало неприятно. Он опустил глаза и быстро пошел прочь, разливая из ведра воду. Про себя он решил, что больше никогда не даст Рябой соли или масла, если она постучится в калитку.
Позавтракав обжигающе-горячей яичницей из печи и вчерашними гренками, Алесь и Даник пошли на дачу дяди Захара. Однорукий тракторист раз в неделю уезжал по делам в город и на время отлучек просил кого-то из соседей приглядеть за дворовой живностью. Алесь соглашался охотно. Наложить каши цепному псу и подоить коров ему было не сложно. За помощь дядя Захар платил крынками парного молока, домашним творогом или сметаной и даже иногда деньгами.
Буренка и белая Дочка стояли в хлеву, обмахиваясь хвостами от мух. Даник, брезгливо морщась, стал насыпал овес в кормушки. Алесь стянул кроссовки и запрыгнул в резиновые сапоги дяди Захара, перемазанные глиной и навозом. Голенища у них были такими высокими, что ноги перестали сгибаться в коленях. Коровы потянулись к человеку ласковыми, умными мордами, и заревели, будто жалуясь на что-то. Бока у них дрожали.
Дядя Захар считался хорошим хозяином. Буренка и Дочка ходили сытые и подоенные, у них лоснилась шерсть, а копыта были очищены. С ними никогда не обращались плохо. Но что-то испугало коров, поэтому сейчас они жаловались горьким ревом и тыкались Алесю в плечо, шею, щеки теплыми влажными ноздрями. По их мордам текли слезы.
– Они рыдать умеют? – удивился Даник.
– А они тебе не живые, что ли? – пожал плечами Алесь. Каждый деревенский мальчишка знал, что домашнее зверье умеет плакать, только по-своему.
Он подоил Буренку и Дочку, пусть и не очень умело, отер слезы с умных морд и выбрался из-за ограды.
Остаток дня ребята провели, бесцельно играя в карты и соревнуясь в метании за забор мелких кислых яблок. Ленька в штаб не заглядывал.
– Как думаешь, вдруг Леня обиделся, что мы пошли на праздник? – осторожно спросил Алесь, прицеливаясь в перекладину над калиткой.
– Ой, подумаешь, какие мы нежные!
– Он просто привык, что мы все делаем вместе.
– Командовать он привык, вот что, – Даник скривился. – Я не виноват. Первым мириться не пойду.
Впервые за все лето дом пришлось протопить на ночь. Алесь лег рано, с наслаждением забравшись на теплый печной бок и свернувшись под одеялом, как кот. Странный стук разбудил его. Моргая спросонья, он не сразу понял, откуда идет грохот. Во сне он лежал в одном из убогих деревянных ящиков, которые мастерил старый Наум, а гробовщик уже вколачивал в крышку гвозди. Алесь резко сел на печи, скинув одеяло. В избе было темно, даже не падал из чердачного проема квадрат света. Видимо, Даник уже спал. В печной трубе свистел ветер.
Яростный стук продолжался, заглушая вой непогоды и шелест листьев. Кто-то колотил в калитку. Алесь свесил с печи босые ноги, зябко пошевелил пальцами. Отчего-то ему стало жутко.
Он спрыгнул на пол, на цыпочках подошел к окну и высунул нос за занавеску. Разобрать что-то во тьме было непросто, как он ни щурился. Смутная фигура билась в его дверь. В сумраке только что разбуженному от кошмара мальчишке она показалась многорукой и многоногой, как мохнатый паук, и дьявольски сильной. Ей ничего не стоило бы вырвать хлипкий забор из земли целиком.
Тут из-за туч вышла луна. Алесь понял, что это всего лишь Зойка Рябая, и она не многорука, это всего лишь ветер треплет ее косы. Маленьким костлявым кулачком она лупила по калитке, надеясь, видимо, разбудить спящих хозяев. Открытый рот – темный провал на бледном пятне лица. Слов отсюда было не разобрать. Интересно, зачем она пришла глухой ночью?
"Не открою", – мстительно подумал Алесь, вспомнив печальные глаза коровы Зорьки. Забравшись обратно на печь, он с головой накрылся ватным одеялом, чтобы не слышать стук вовсе.
Скоро с чердака, тоже босой, спустился Даник. Даже в сумраке было видно, что он встревожен. Грохот калитки к тому времени затих.
– Что это было? – спросил Камалов сердито.
– Да Зойка Рябая ломилась.
– И чего ей?
– Не знаю… Может, соль закончилась? Или спички.
– Ага, в полночь-то, – съязвил Даник. – Слушай, а если пожар в деревне? Посмотреть надо.
Алесю снова стало неуютно. Он вспомнил раскрытый черный рот Зойки и грохот, с которым она колотила в калитку. А если у нее беда стряслась? Пожар или воры залезли? Однако, сколько Алесь ни заставлял себя проникнуться сочувствием к вредной рябой соседке, у него не выходило. Он чувствовал, что, не открыв дверь, избежал чего-то нехорошего. Даник тем временем уже обувался.
– Не ходи, а? – попросил Алесь.
– Ты что, боишься что ли? Думаешь, мертвяки все-таки с кладбища повылезали? – Камалов снисходительно улыбнулся, сверкнув зубами.
Алесь, ворча, тоже стал одеваться. Оставаться в доме одному ему хотелось еще меньше, чем идти куда-то впотьмах.
“Краснополье” было погружено в ночь, словно в ледяные воды Чернавы. Ни одного окошка не светилось в избах соседей. Собаки во дворах молчали. Для очистки совести ребята дошли до Зойкиного дома, но никого не встретили на пути.
– Вот видишь, нет никакого пожара, – сказал Алесь отчего-то шепотом. Но Даник все равно толкнул калитку.
Большую часть темного двора занимал сарай для птиц. Зойкиных куриц в Краснополье называли рябухи. Голенастые, некрасивые, они забирались в чужие огороды, ворошили грядки, уничтожали молодую морковку и поросли гороха. Несколько раз Алесь находил рябух и на своем участке, пока не заколотил досками наглухо дыру в заборе.
Сейчас весь двор был устлан перьями. Могло показаться, что, минуя все “Краснополье”, только на Зойкином участке выпал снег. Курицы лежали здесь же: передушенные, со свернутыми головами и безжизненно скрюченными лапами.
– Пойдем отсюда, – тихо сказал Алесь. В этот раз Даник не стал спорить.
Во всей спящей деревне свет горел только в избе бабки Акулины. Она не сразу открыла на стук и голоса. Наконец, старуха отодвинула засовы. В ее сухонькой руке, плача воском, горела свеча. Желтоватое сморщенное лицо в неверном сумраке тоже казалось оплывшим и искаженным.
– Чего вам? – проворчала Акулина.
– Там, у Зойки… курицы… – начал было Алесь.
Старуха молча отступила, позволяя ребятам войти. Алесь заметил, что в ее доме собралось еще несколько деревенских: бабка Кулебяка и бабка Анисья, отец Павел, Тишка. Все тихие, скорбные, как на похоронах. Только Герка бессмысленно улыбался, играя у печки с серым котенком Дымком – самым маленьким из коробки.
– У Зои Петровны какой-то зверь всех птиц передушил, – сказал Даник. – Мы сами видели.
– Не зверь, – покачал головой отец Павел. – Чудь разозлилась.
– Пастух сердится? – шепотом спросил Тишка, расчесывая на руках красные цыпки.
– Дай-то Бог, чтобы он! – бабка Кулебяка набожно перекрестилась. – А то ежели Стынь проснулась…
– Стынь это! Сначала холода, потом куры… – Акулина положила сухонькую ладонь на плечо Герке, будто искала защиты у неразумного внука. – Докопались, значит, комсомольцы, чтоб их!
Они говорили между собой, будто не замечая ребят и не пытаясь изъясняться понятно для чужаков, но даже этих обрывков и тревожных взглядов хватало, чтобы понять: случилось что-то очень дурное.
– Кто такая Стынь? – спросил Даник требовательно.
– Белоглазая, которая мертвых возвращает и детей с собой уводит, – снизошла до пояснений Акулина. – Если хотите, оставайтесь здесь до утра, мальчики. Когда белоглазые придут, скажу, сколько ни есть, все мои внуки.
Алесь и Даник переглянулись. Может, и лучше было бы остаться здесь до утра, но сначала нужно предупредить Леню.
Не все деревенские, как бабка Акулина, боязливо сидели по домам. На темные улицы “Краснополья” вышли люди. Древние старухи, которые обычно прятались по избам, гуляли под луной, наряженные, с лентами в седых косах. Среди них, повязав новый платок, гуляла тетка Тамара. Бусы из рябины горели у нее на шее, словно капли крови. Поначалу ребята старались не сталкиваться с людьми и даже спустились к реке. Там, по колено в воде, бродил дядя Боря, как всегда пьяный.
– Вот и дождался тебя, моя хорошая, – ворковал он, нежно гладя в темную глубь Чернавы. – А я, дурак, боялся, что не придешь ты ко мне с неправильного кладбища. Но любовь дорогу всегда найдет…
Смутные тени, будто гигантские рыбы, скользили за ним под водой. Одна из них ненадолго вынырнула: над гладью реки показалась голая бледная башка с широким, как у рыбы, ртом. Пасть открылась, из горла твари вырвалось то ли бульканье, то ли клокотание. С таким звуком закипает суп в кастрюле, и пар подкидывает крышку, заставляя тонко позвякивать.