Екатерина Пронина – Соседи (страница 26)

Узнав, что беременна, Оля испытала ужас. Она не хотела оставлять ребенка, но родители уговорили: мол, после аборта уже не родишь, да и разве можно, позор! И она, ни жива, ни мертва, пошла под венец.

Колька не смог приехать, но поздравил со свадьбой письмом.

Земля на месте раскопа раскисла от дождя. Хорошо. Легче будет копать. Ольга – Оля, Оленька, Лелька – зябко вжала в плечи непокрытую, полуседую голову, крепко перехватила черенок лопаты красными пальцами и стала копать. Штык вошел в черную грудь земли легко, как в непропеченный хлеб. Она поддела лопатой черный плоский камень, точно рычагом, и надавило изо всех сил. Запахло могилой и свежим снегом.

Роды прошли ужасно. Сын, которого Ольга оставила, только потому что боялась стать бесплодной, неудачно перевернулся в утробе и так изувечил мать, что она едва выжила. Когда она пришла в себя в палате под капельницей, врачи сразу предупредили, что других детей у нее не будет. Оля приняла это стойко. Она даже попыталась полюбить кричащий кулек, лишивший ее не только здоровья, но и свободы. Не вышло. Механически она заботилась о младенце, но ничего в этот момент не шевелилось в ее душе.

Константин из волевого и энергичного жениха быстро преобразился в мужа-тирана, капризного и обидчивого в мелочах. Ленька ревел все ночи напролет, потому что у него резались зубы, и Ольга не спала вместе с ним, а утром супруг отчитывал ее за дурно поданный завтрак и выплескивал в раковину кофе, если тот пришелся не по вкусу. Открылось, что Константин жаден, придирчив, упрям. В каждом споре он, багровея, кричал, что содержит ее вместе с ребенком, а значит, заслуживает определенного уважения.

Константин. Константин Алексеевич. Оля так никогда и не начала звать мужа Костей и уже не смогла полюбить нежеланного сына.

Только письма от Кольки утешали. Он к тому времени дослужился до офицера и мотался по всем гарнизонам, куда только пошлет советская родина. О “Краснополье”, детских играх, глупых поцелуях и даже о лесе – их лесе! – они больше не вспоминали, чтобы не тревожить общую боль.

Однажды, купая Леньку в ванной, Ольга не досмотрела, и ребенок наглотался воды. Она не спала три ночи подряд, у нее раскалывалась голова. С бесчувствием, как ослепшая, она смотрела, как захлебывается и синеет ее дитя, и думала только о том, что скоро освободится. Но Константин прибежал на плеск раньше. Он вынул Леньку из ванной, помог откашляться и унес в манеж. Когда муж вернулся, Ольга все еще сидела у открытого крана, слепо глядя в одну точку.

– Тупая дрянь, – спокойно сказал Константин.

Раньше он никогда не позволял себе подобных слов. Оля дернулась, как от пощечины. А муж взял ее за волосы, пригнул к ванной и какое-то время держал голову жены под водой, слушая, как она хрипит.

– Ты свои заморочки брось, – сказал потом Константин. – Мне нужна нормальная семья.

Ольга ничего не ответила. Скорчившись на мокром кафельном полу, она выкашливала воду пополам с желудочным соком.

Когда их несчастливому союзу исполнилось десять лет, пришло письмо, сухо сообщившее, что Колька погиб в Афгане. Оля не удивилась и почти не плакала. Она знала, что друг не вернется, еще когда поцеловала его в теплый затылок на прощание. Колька был слабый, а лес остался далеко и не смог его укрыть. Когда цинковый гроб прибыл в деревню, Оля добилась, чтобы его похоронили, как полагается, на правильном кладбище. Несмотря на то, что мертвые уже давно не возвращались в “Краснополье”, в глубине души она верила, что с Колькой все будет иначе. Именно он – вернется. Именно его лес отдаст, если Оля попросит достаточно хорошо.

Она ждала год, год не надевала траур. Но Колька не появился.

Вскоре после похорон родителей Оля разбирала их вещи на чердаке. Константин собирался перестроить дом и предупредил, что большую часть “барахла” нужно раздать или сжечь. Тогда она и наткнулась на дедовы бумаги и читала их много дней. Тогда и пришло решение. Она убедила мужа, как прекрасно скажется раскоп на его карьере и стала ждать, как затаившаяся под корягой щука.

Когда среди земли стали попадаться желтые кости, Ольга отбросила лопату, легла на яму грудью и стала разгребать почву руками. Натруженные пальцы болели от холода, как если бы она копала снег. Иней седыми иглами стал прорастать сквозь трещины земли, холодом дохнуло в лицо. Как в детстве, Оля услышала из глубины стон и тоже завыла. Она плакала от бабьей жалости к себе, от того, что волосы ее седы, а руки болят от домашней работы, от того, что никто уже не назовет ее ни Оленькой, ни Лелей. От того, что не любит сына. От того, что муж никогда не полюбит ее.

Слезы мигом замерзли на ресницах. Губы сами сложились в древние, страшные, самые важные в ее жизни слова.

– Возьми дитя, со мной связанное. Отдай суженого, мне обещанного, – попросила она. – У меня есть сын. Возьми его, Стынь. Отдай мне моего мертвеца.

Невидимая сила ударила ее в грудь, отшвырнула от ямы, бросила на землю. Маленькая, слабая женщина лежала в грязи и плакала, свернувшись в комок. Сквозь пелену слез она увидела белую фигуру, поднимающуюся над раскопом. Неведомая сила снова дернула за нити, поднимая Ольгу с земли, а в следующий миг она перестала существовать.

Стынь поднялась на задние конечности, вскинувшись к солнцу. Непривычное, мягкое, хрупкое тело плохо повиновалось ей. Стынь злилась. Стынь была слаба. Она упала на четвереньки, как зверь, и побежала на неверных лапах, шатаясь от голода.

В деревне она первым делом поймала курицу и с наслаждением съела, плача от жадности и счастья.

Глава 13. Мертвые гости

Ночь на деревенском празднике увлекла, закружила Алеся. Когда из-за костра у нему вдруг вышла Валюша, в белой сорочке, босая, он не удивился, а обрадовался. «Значит она все же приехала в Краснополье!» – подумал он, а Валюша улыбнулась, взяла его за руку и кивнула в сторону пар, отплясывающих какой-то лихой танец. Алесь, смутившись, забормотал что не умеет. Тогда девочка нахмурилась, а потом жестом предложила сесть в стороне от хоровода и начала чертить клетки прутиком, расставлять шишки и угольки. Алесь замешкался, и тогда Валюша, нетерпеливо вскочила, отбежала к танцующим и за руку привела высокую растрепанную женщину. Алесь с трудом узнал в ней тетку Тамару, непохожую на саму себя без обвивающих голову платков. Девочка что-то быстро зашептала ей на ухо.

– Она играть хочет, – сказала Тамара. – Обещает, если выиграешь, то подарит поцелуй!

Алеся бросило в жар, а Валюша с деланным смущением отвернулась, кокетливо стреляя глазами. Алесь кивнул, не веря, что он не спит. Тогда одноклассница уселась перед ним, смешно наморщила лоб и быстро сделала первый ход. Ее лицо, одна сторона которой освещалась отблесками костра, а другая тонула в ночной темноте казалась маской языческой богини.

Алесь никогда еще не играл так плохо! Он путал ходы, от волнения хватал не свои шашки и тогда Валюшка, по-прежнему не говоря ни слова, со смехом хватала его руку и поправляла. А потом, когда Алесь уже совсем отчаялся, у него вдруг сложилась в голове длинная сложная комбинация.

– Я выиграл, – прошептал Алесь, забирая с расчерченного в пепле поля последнюю шишку.

Валюшка округлила глаза, недовольно надула губы, а потом вдруг рассмеялась, одним быстрым текучим движением придвинулась к Алесю и поцеловала его. Он много раз представлял, как хорошенькая одноклассница с лицом Алисы из фильма обнимет его. Воображал, что волосы у нее пахнут яблоками, а щеки теплые и мягкие от пудры.

Но губы Валюши оказались ледяные, словно у мертвеца.

Холод был повсюду. Алесь словно заснул под высоким, снежным сугробом, не в силах сдвинуть слежавшиеся за зиму пласты, высасывающие последние остатки тепла. Он рванулся, и снежные пласты поддались. Холодное, отсыревшее ватное одеяло упало на пол. Еще не до конца вырвавшись из липкого сна, Алесь рывком сел. Его знобило. Кошмар ускользал утренним туманом, оставляя после себя тяжелое чувство на душе. Почему ему приснилось именно это? На деревенском празднике он действительно играл в шашки с кем-то из местных мальчишек и даже выиграл ржавый перочинный нож, но Валюши там не было. Она никогда не целовала его холодными мертвыми губами, от которых пахло тиной.

Алесь лежал на печи, зябко дрожа, долго не хотел подниматься, кутался в покрывало и пытался задремать снова. После ночи костров, наполненной музыкой, хороводами и огнем, хотелось согнать кошмар каким-то приятным сном. Даник, смурной, с лохматой головой, тоже поднялся рано. Он сидел на лавке, завернувшись в старый тулуп Родиона Григорьевича. Солнце стояло уже высоко, но лучи его совсем не грели.

– У меня, похоже, озноб, – проворчал Даник. – Зря вчера купаться ходил.

– Нет, – Алесь поежился. – Это утром похолодало.

Оставив на Камалова растопку печи, он взял ведро и пошел за водой к колонке. Она стояла ровно на границе между аккуратными дачами и ветхими деревенскими домами. Как в сказках, где бегущая вода разделяет два мира. Только здесь могли столкнуться завитые, кудрявые, как пудели, отдыхающие дамы и седые старухи с темными плоскими лицами. Люди ходили сюда с ведрами, потому что вода в Чернаве была невкусной и здорово отдавала глиной. Сейчас у колонки, охая и ругаясь, стояли бабы с бидонами, а Ленка-комсомолка тощим жилистым плечом изо всех сил давила на рычаг.