Екатерина Перевизнык – Сюжет и антисюжет. Пособие для сценаристов (страница 2)
О технических особенностях построения сюжета и антисюжета мы поговорим позднее, сейчас же давайте взглянем на идейно-исторический контекст этой темы.
Подавляющее большинство фильмов относятся к категории классического сюжета, принципы которого работали еще со времен античного театра. Обычно в такой истории присутствует один активный главный герой, у которого есть сознательная, очевидная и понятная цель. Вступая в открытый конфликт с обстоятельствами и другими людьми, к финалу он либо добивается своего, либо проигрывает, и все завершается закрытой концовкой, которая дает ответы на все поднятые в сюжете вопросы. Время здесь линейно, и господствуют четкие и логичные причинно-следственные связи. Даже если в сюжете присутствуют короткие ретроспекции, они представлены таким образом, чтобы зритель мог расположить события истории в правильном порядке. Классическая структура помогает нам почувствовать, как все в мире связано – от того, как тайна вдруг становится очевидной, до того, как один человек может вызвать международную войну, просто решив не приглашать соседей на барбекю.
Каждый из нас знает десятки примеров таких фильмов: «Гладиатор», «Титаник», «Лицо со шрамом», «Список Шиндлера», «Гарри Поттер», «Один дома», «Крестный отец», большинство картин Стивена Спилберга, Роберта Земекиса, Мартина Скорсезе.
Со временем авторы стали сокращать классический сюжет и убирать разные его компоненты, в результате чего появились истории с более пассивными главными героями, решающими скорее внутренние, чем внешние проблемы. Такие персонажи вступают в конфликт с противоречивыми чувствами и особенностями собственного характера, а сам сюжет нередко завершается открытым финалом, предлагающим нам самим подумать над тем, что будет с героями дальше. Авторы начали сознательно оставлять столь важную часть работы зрителю. Уделяя больше внимания внутренним конфликтам, такие фильмы не просто развлекают, но заставляют аудиторию рефлексировать и думать. Помимо этого, стали появляться истории со множеством главных героев, а структура стала делиться на несколько короткометражных эпизодов. В пределах такого минималистичного повествования изменения в сюжете или характере персонажа могут быть практически незаметными – здесь преобладает внутренний конфликт, а значит, и изменения происходят не снаружи, а изнутри.
Примеры: фильмы «Август», «Она», «Вторая жизнь Уве», «Пока не сыграл в ящик», большинство работ Вуди Аллена и мультисюжетные картины вроде «Реальной любви», «Елок» или «Париж, я люблю тебя».
Вне зависимости от того, кто был героем произведения – пассивный персонаж с внутренним конфликтом или активный персонаж с глобальным внешним конфликтом, – искусство в целом оставалось в рамках консервативной классики. А вот начиная с XX века деятели культуры стали всерьез экспериментировать. Их не устраивала классика или ее упрощенная версия. Они хотели в знак протеста против традиционных правил перевернуть сюжет с ног на голову. Их не интересовали минимализм, простота или каноничность. Наоборот, для раскрытия их нонконформистских идей им нужны были преувеличения, гротески и экстравагантность.
Так и появился
История возникновения антисюжета в литературе и кино
История антисюжета берет свое начало в XX веке – веке бунта, разрушения и пересмотра. Авторы постмодерна начали переосмыслять искусство прошлого и стремились перевернуть устаревший, как им казалось, взгляд на мир. Это было не просто экспериментаторство ради эстетики – это было философское сопротивление. Начало эпохи постмодернизма символизировало крах идеи линейного прогресса, конца великих нарративов и, по сути, завершение эпохи безусловной веры в истину, порядок и авторитет. Культура перестала говорить: «Вот как все устроено». Она начала спрашивать: «А вдруг все устроено совсем иначе?»
Экспрессионизм, сюрреализм и дадаизм в живописи, антипьесы в театре, антироманы и произведения в стиле «потока сознания» в литературе, а также драматургический антисюжет в кино – все это части одного большого культурного сдвига. По форме эти направления могут быть абсолютно разными, но по сути их объединяет стремление разрушить, пересобрать, высмеять и поставить под сомнение все, что раньше считалось каноном. И пусть бунт против старого возникал и раньше – как реакция на войну, упадок или застой, – именно в XX веке этот бунт стал системой. Системой, которая умеет цитировать саму себя и смеяться в лицо своему предшественнику.
Возьмем литературу. «Улисс», «В ожидании Годо», «Лысая певица», «Бред вдвоем», «Счастливые дни», «Елизавета Бам», «Елка у Ивановых», «Вишневый сад», «Левиафан» или «Над пропастью во ржи» – все эти тексты, по сравнению с произведениями прошлых столетий, открыто игнорируют сюжет в его привычном понимании. В них важны не действия, а состояния. Не события, а сдвиги в восприятии. Если попытаться пересказать их сюжет, то получится что-то вроде:
«Над пропастью во ржи»: мальчик-подросток уезжает из школы-интерната и слоняется по Нью-Йорку, вспоминая свою жизнь.
«Вишневый сад»: семья приезжает в свою старинную усадьбу, дожидается ее продажи с аукциона и уезжает.
Что может быть скучнее? Где развитие действия? Где препятствия, напряжение, хотя бы попытка драмы? Мы привыкли, что классический сюжет подает нам историю на блюде: с четкими конфликтами, сильными озарениями, катарсисом и чувством завершенности. Постмодерн отказывается от «гигантомании» и масштабных трагедий в пользу частного, эфемерного, неуловимого. Герой может и не меняться. А может меняться так тонко, что эти изменения заметит только внимательный читатель. Или не заметит вообще.
Современной постмодернистской культуре (в том числе антисюжету в кино) свойственны:
1. ирония и саморефлексия;
2. черный юмор и пародия;
3. цинизм и игра;
4. разрушение жанровых рамок;
5. отсылки, пасхалки и диалог с культурой;
6. смешение реалистичного и фантастического;
7. отсутствие логики, смысла, морального урока;
8. фрагментация, абсурд, метауровни;
9. разрушение четвертой стены;
10. историческая метапроза;
11. ощущение «все уже было» и «ничего не понятно, но красиво».
Важно понимать: отдельное произведение не обязано включать в себя все сразу. Это не чек-лист. Это культурный фон, в котором антисюжет становится возможным и уместным.
Что касается антисюжета в кино, то он поражает своими разнообразием и дерзостью. Смена рассказчика, жанра, нелинейная структура повествования, множество параллельных линий, игра со зрителем и историческими фактами – это лишь часть арсенала, с помощью которого автор разрушает привычную форму и создает другое восприятие истории. Иногда это ощущение сна. Иногда – кошмара. Иногда – застывшего момента, в котором будто ничего не происходит, но все внутри сжимается и не дает выдохнуть.
Важно: антисюжет – это не просто хаос ради хаоса. Это не набор ошибок, замаскированный под гениальность. Это не «а я так вижу» в духе ленивого непрофессионализма. Нет. Настоящий антисюжет – это выверенное авторское высказывание, осознанный отказ от правил, подкрепленный мощной идеей. Он может казаться анархичным – но это не анархия. Это контролируемый взрыв, за которым стоят мысль, ритм и концепт. Это провокация не ради провокации, а ради художественного попадания.
Смешение реалистичного и фантастического, обилие случайностей, намеренные временные искажения – все это становится инструментами, а не самоцелью. Если в руках дилетанта антисюжет – это винегрет из «флешбэков ради флешбэков», то в руках мастера – это хирургически точная работа, где зритель теряется не потому что «все сломано», а потому что все работает иначе.
Элементы постмодернизма: «От заката до рассвета»
В кино постмодернизм чаще всего находит свое воплощение именно в антисюжете. Классическая драматургия учит нас создавать органичный сеттинг, логичный мир повествования и линейно двигать сюжет в рамках четко обозначенного жанра. Антисюжет же говорит: «А что, если все это нарушить и сделать при этом еще интереснее?»
Яркий пример – фильм «От заката до рассвета», снятый Робертом Родригесом по сценарию Квентина Тарантино. Это хрестоматийный кейс постмодернистского сдвига: сначала перед нами вроде бы классическая криминальная драма, даже роуд-муви, где двое преступников, взяв в заложники семью, едут через границу, чтобы скрыться в Мексике. Диалоги, конфликт, напряжение, харизматичные антигерои – все как по учебнику. Мы в зоне узнаваемого.
Но через час после начала фильма – все рушится.
Героиня Сальмы Хайек превращается в вампира, и в баре начинается натуральная бойня. Кровь, расчлененка, огнеметы, кишки – и все это на фоне кабаре с мексиканскими монстрами. Здесь картина резко меняет жанр, нарушает внутренние правила собственной вселенной и бросает вызов ожиданиям зрителя.
Что это было? Ошибка сценариста? Нет. Это была авторская смелость, доведенная до эстетического максимализма.
Здесь мы видим сразу несколько типичных черт постмодерна:
1. ироничность (особенно в несерьезном отношении к жанру);
2. деконструкция: взять криминальный триллер и разорвать его на части;
3. отсылки к трэш-культуре, хоррорам, вампирским легендам;
4. пародийность (все гипертрофировано, нелепо, но работает);