Екатерина Павлова – Три истории о мести (страница 3)
– Много? А ты сдачи дать не пробовал?
Я молчал.
– Ну, молчи, – сказала она и пошла в прихожую. Я знал, зачем.
– В угол, – скомандовала мама.
Я встал у стены. Она била молча, только тяжело дышала. Я считал полоски на обоях. Раз, два, три, четыре. На четвертом она остановилась.
– Иди в комнату, – сказала она. – Ужинать не будешь.
Я пошел. Лег на кровать, не раздеваясь. Спина конечно горела, но вообще-то не сильно. Я привык.
Через час пришел отец. Мать ему что-то рассказала на кухне, шепотом, но я все равно слышал. Потом отец зашел в комнату.
– Встань.
Я встал.
– Портфель порезали?
– Да.
– А ты что, чмошник? – Он взял меня за плечо, сжал. – Я тебя учил, чтобы за себя стоял. А ты что?
Я молчал.
– Будешь лохом – всю жизнь будут топтать, – сказал он и ударил меня по спине. Несильно, скорее для порядка. Потом еще раз. – Чтобы в следующий раз дал сдачи, понял?
– Понял.
– Иди спать.
Я лег обратно. Слушал, как они ходят по кухне, как отец наливает себе, как мать гремит посудой. Обычный вечер.
За окном темнело. На потолке трещина Зигзаг смотрела на меня, как всегда. Я смотрел на нее и думал о том, что завтра нужно будет идти в школу с пакетом. И что надо будет придумать, как переложить учебники, чтобы они не выпадали. И что Колян с ребятами опять будут смеяться.
А еще я думал: интересно, а у других людей жизнь такая же? Или только у меня?
Зигзаг молчал. Он вообще никогда не отвечал, всё-таки это трещина на потолке, а я не душевнобольной. Но мне и этого хватало.
Я закрыл глаза и заснул. Снился мне почему-то портфель – новый, красивый, черный. Я несу его в школу, и никто не смеется. Я тогда проснулся среди ночи. В комнате было темно, за стеной храпел отец. Портфеля, конечно, никакого не было. Только старый пакет на полу, из которого торчали мятые тетрадки. Я перевернулся на другой бок и снова заснул. Завтра будет новый день. Может, не самый хороший, но он будет, а если потеплеет, то можно будет слепить что-нибудь из снега во дворе.
Глава вторая. О странных служителях церкви
На следующий день я шел в школу с пакетом.
Синий полиэтиленовый пакет с красными ручками, в который мать сложила учебники и тетрадки. Она хотела купить новый портфель, но сказала, что деньги будут только через неделю. Или две. Или когда отец получит зарплату.
– Потерпишь, – сказала она утром. – Не маленький.
Пакет был неудобный. Он бился по ногам, ручки врезались в ладонь, а если отпустить – все вываливалось. Я шел в школу и чувствовал себя дураком. Все нормальные дети идут с портфелями, а я – как с рынка.
В школе стало еще хуже.
– О, бомж пришел! – крикнул Пашка Терехов, едва я зашел в класс. – Слышь, а где твой пакет? Или ты его уже сдал в макулатуру?
Все засмеялись. Я сел за парту, поставил пакет на пол. Колян Морозов подошел, наклонился, заглянул внутрь.
– А учебники у тебя новые? Или те, что в портфеле утонули?
– Те же, – сказал я.
– А пахнут? – Он выхватил пакет, понюхал. – Фу, тиной пахнет. Как болото.
Он бросил пакет обратно, и я едва успел подхватить, чтобы тетрадки не выпали. Колян засмеялся и пошел на свое место.
Весь день я таскался с этим пакетом. На математике он стоял у ног, на русском висел на спинке стула, на физре я спрятал его в раздевалке, но кто-то все равно наступил на него, и учебник по литературе помялся. К концу уроков я уже ненавидел этот пакет. И себя за то, что у меня нет портфеля. И Коляна за то, что он его порезал. И мать, которая не купила новый сразу. И отца, который учил «давать сдачи», но сам никогда никого не защищал.
Но ненависть быстро прошла. Она всегда быстро проходила. Оставалась только усталость.
После школы я шел домой медленно. Не хотелось возвращаться. Мать сегодня во вторую смену, значит, дома отец. Или уже пьяный, или еще трезвый, но все равно не в духе. И пакет. Опять этот пакет, который бьет по ногам и рассыпается, если не держать его обеими руками.
Я свернул на улицу, где стояла церковь. Обычно я ходил другой дорогой, более короткой, но сегодня почему-то пошел через церковь. Может, потому что там было тихо. Или потому что хотелось посмотреть на золотые купола, которые блестели даже в сером небе. Или просто потому, что не хотелось домой.
Я шел вдоль ограды, смотрел себе под ноги, и вдруг услышал какой-то звук. Кашель. Или вздох. Я поднял голову и увидел его.
За оградой, в кустах, стоял молодой мужчина в черной рясе. Он пригнулся к веткам и торопливо затягивался сигаретой. Делал он это так, будто очень хотел, но стеснялся: затянется, оглянется по сторонам, снова затянется. Ряса на нем сидела нелепо, будто он стащил ее с чужого плеча. Из-под рукавов виднелись татуировки, на шее тоже что-то было нарисовано, а лица он не прятал – молодое, безбородое, с жесткими скулами.
Я остановился. Священник, который курит в кустах и похож на байкера, – это было так странно, что я не сдержался и хихикнул.
Он обернулся. Увидел меня, потом посмотрел на сигарету в руке, потом снова на меня. И вдруг ухмыльнулся.
– Ну, попался, – сказал он спокойно. – Сдашь меня батюшке?
Я помотал головой. Он шагнул ближе к ограде, оперся на прутья, и тут же отдернул руку – металл был ледяной.
– А ты чего такой грустный? – спросил он. – И чего с пакетом?
– Портфель испортили, – сказал я.
– Испортили? Это как?
– Одноклассники порезали.
Он посмотрел на меня внимательно. Я думал, он скажет что-нибудь про то, что надо было дать сдачи, или что все будет хорошо, или что бог терпел и нам велел. Но он сказал только:
– А-а-а, бывает.
Докурил, затушил сигарету о прут ограды, спрятал бычок в карман рясы. Я заметил это и удивился. Обычно взрослые бросали окурки прямо в снег.
– А чего ты в рясе куришь? – спросил я. – Нельзя же.
Он усмехнулся.
– Нельзя. А я курю. Плохой я священник.
– А почему ты тогда священник, если плохой?
Он задумался. Потер переносицу. В глазах у него было что-то такое, что я не мог понять. Не грусть, не злость, а что-то другое.
– Друг у меня разбился, – сказал он негромко. – На мотоцикле. У меня на глазах. Я потом долго не мог, думал – зачем жить, если все равно все заканчивается. А потом пришел сюда, в церковь. И как-то остался. Думал, стану другим. А старые привычки, видишь, не бросаются.
– А татуировки?
– Это тоже с прошлой жизни. Не смываются, знаешь ли.
Он оперся на ограду, посмотрел на меня.
– А у тебя что за история? Почему портфель порезали?
– Не знаю, – сказал я. – Они меня не любят. Еще когда джинсы новые принес, сказали, что они как у девчонки. А потом портфель начали топить. А теперь порезали.
– И ты что?