Екатерина Павлова – Три истории о мести (страница 2)

– Иди спать, – говорит она.

Я иду. Но не спать, а лежать и смотреть в потолок. На потолке трещина, похожая на молнию. Я называю ее Зигзаг. Я ему мысленно рассказываю, что было в школе, а он слушает.

Иногда, в хорошие дни, мать печет блины. Она приходит с работы уставшая, но почему-то улыбается. Может, премию дали, может, с начальницей не поругалась. Снимает пальто, говорит:

– Сынок, хочешь блинов?

– Хочу.

– Тогда помогай.

Мы стоим на кухне вдвоем, она месит тесто, я режу селедку. От нее пахнет импортными духами «Ланвин» и молоком. Она напевает что-то из «Ласкового мая», и мне кажется, что сейчас, в этот момент, все правильно. Что мы – обычная семья, где мама печет блины, папа смотрит телевизор, а сын делает уроки и получает пятерки.

– Ты у меня хороший, – говорит она и гладит меня по голове. Рука у нее теплая, мягкая.

Я верю. Я всегда верю в такие моменты. И забываю про вчерашний ремень, про то, как она кричала, что я «бестолочь» и «весь в отца». Потому что сейчас она другая. Настоящая, наверное. А та, вчерашняя – это просто усталость, нервы, работа. Я так думаю.

Но вчерашняя возвращается. Но я никогда не знаю, в какой день. Могу проснуться утром, а она уже ходит по кухне, гремя кастрюлями, и я еще до того, как она откроет рот, понимаю – сегодня не тот день.

– Опять дневник не подписал? – спрашивает она.

– Подписал.

– А почему тогда учительница сказала, что ты небрежно пишешь?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Она берет ремень, тот самый, отцовский, который висит на крючке в прихожей. – Я тебе говорила, чтобы было аккуратно.

Я стою у стены и смотрю на полоски на обоях. Их много. Если считать каждый раз, когда мать или отец меня наказывают, можно сбиться со счета. Я считаю не наказания, а полоски. Раз, два, три. На третьем ударе обычно больно, но не очень, больше обидно. Мать бьет не сильно, ей главное – выпустить пар. Я это понимаю, хотя не могу объяснить словами. Просто чувствую.

– Иди ешь, – говорит она после четвертого.

Я иду, сажусь за стол. Еда остывшая, но я ем. Потому что если не буду есть, она разозлится еще сильнее.

– Ты прости, – говорит она, садясь напротив. – Я на работе устала. Начальница опять придирается. А ты меня расстраиваешь.

– Я не специально, – говорю я.

– Знаю. Ты у меня хороший. Просто старайся больше. Хорошо?

– Хорошо.

Мы едим молча. Я смотрю в тарелку и думаю, что, наверное, это и есть жизнь. Когда тебя то любят, то нет. И ты никогда не знаешь, что будет через минуту. Может, мать снова улыбнется и скажет что-нибудь ласковое. Может, возьмет ремень. Может, придет отец и добавит. А может, они оба будут сидеть на кухне и смеяться над какой-нибудь глупостью, и я подумаю: «Вот она, счастливая семья».

В школе тоже никогда не угадаешь.

В пятом классе нас перетасовали, и я попал в класс, где почти никого не знал. Мои друзья остались в других буквах, а здесь я был чужой. И быстро стал тем, над кем смеются.

Началось всё, кажется, с джинс. Я пришел в новых джинсах – мать купила на рынке, сказала, что хорошие, импортные. Может, они и правда были хорошие, но кто-то из мальчишек сказал: «Смотрите, у этого джинсы как у девчонки». И понеслось.

Сначала просто обзывались. Потом стали прятать портфель. Потом выливать в него воду. Я открываю его после физкультуры, а оттуда течет, тетрадки размокли, учебник по русскому превратился в кашу.

– Кто это сделал? – спрашиваю я.

Все молчат. Или смеются. Колян Морозов смотрит на меня и улыбается. У него лицо круглое, щеки красные, он самый сильный в классе. И самый хитрый. Он никогда не пачкает руки сам, всегда подсылает кого-нибудь.

– Ты чего, сам не знаешь? – говорит он. – Может, ты сам портфель утопил, а теперь на людей думаешь.

Я молчу. Потому что спорить бесполезно.

Учителя делают вид, что ничего не видят. Классная руководительница, Наталья Викторовна, молодая, только после института. Она иногда смотрит на меня с жалостью, но ничего не делает. Может, боится. Может, не знает как. Я ее не виню.

Дома я показываю портфель матери.

– Что это? – спрашивает она.

– Ребята…

– Какие ребята? – Она осматривает мокрые тетрадки, вздыхает. – Ты что, не можешь за вещами следить?

– Это не я.

– А кто? Приведи их сюда, я с ними поговорю.

Я молчу. Потому что не могу привести. Потому что они скажут, что я сам все сделал.

– Неряха, – говорит мать. – Деньги на ветер.

Она не бьет меня за портфель. Она просто вздыхает и уходит на кухню. Это даже хуже, чем ремень. Потому что я чувствую себя виноватым, хотя ничего не делал.

Вечером приходит отец. Узнает про портфель.

– А ты чего им не дал в морду? – спрашивает он.

– Их много.

– И что? Ты мужик или тряпка?

Я молчу.

– В следующий раз дай сдачи, понял? – Он щелкает меня по лбу. – Будешь тряпкой – всю жизнь топтать будут.

Я киваю. Но мы оба знаем, что я не дам сдачи. Не потому, что боюсь. Просто не умею. Когда меня бьют, я не злюсь. Я думаю: «Сейчас закончится, и все будет хорошо». Или не хорошо, но хотя бы тихо.

Уже будучи взрослым я в какой-то книге вычитал, что это называется выученная беспомощность. Когда с детства привыкаешь, что от тебя ничего не зависит. Учишь уроки – получаешь тройку. Не учишь – двойку. Защищаешься – бьют. Не защищаешься – тоже бьют. И в какой-то момент перестаешь дергаться. Просто ждешь, когда все закончится.

Я не знал тогда этого слова. Просто знал, что лучше стоять смирно и считать полоски на обоях. Раз, два, три. Скоро закончится.

Однажды портфель порезали. Ножницами. Порезали так, что он стал похож на решето. Учебники вываливались, тетрадки падали на пол. Я шел по коридору и собирал их, а одноклассники смеялись.

– Бомж! – кричал кто-то. – С пакетом ходи!

Я не плакал. Я просто шел. Потому что надо было идти домой.

Домой я нес учебники в синем полиэтиленовом пакете из-под обуви. Пакет бился по ногам, ручки врезались в ладонь. Я смотрел себе под ноги и думал: «Интересно, зачем они это сделали? Я же им ничего плохого не сделал».

Ответа я не знал.

Дома мать увидела пакет с нашинкованым рюкзаком.

– Порезали, – сказал я.

– Кто?

– Не знаю.

– Как это – не знаешь? – Она подошла ближе, взяла пакет, заглянула внутрь. Тетрадки были мятые, некоторые порванные. – Опять эти твои одноклассники?

Я кивнул.

– А ты что?

– Ничего.

– Ничего? – Ее голос стал жестче. – Они портфель твой режут, а ты ничего? Ты хоть заступился?

– Их много.