Екатерина Павлова – Три истории о мести (страница 4)

– Ничего.

– Почему?

– А что я могу? – Я пожал плечами. – Их много. Им весело. А я один.

– А дома? Родители знают?

– Знают. Отец говорит, чтобы дал сдачи. Мать говорит, что я неряха и не слежу за вещами.

Я говорил это спокойно, потому что это были просто факты. Как то, что сегодня вторник, а завтра среда. Как то, что снег белый, а небо серое. Я не жаловался. Просто рассказывал.

– И что, – спросил он медленно, – они тебя… наказывают? За то, что портфель испортили?

– Ну да. Но не сильно, вообще следов обычно даже нет.

Он молчал. Смотрел на меня, и лицо у него становилось каким-то странным. Не таким, как когда он курил. Не таким, как когда рассказывал про друга. Более… я не знал этого слова тогда. Потом уже, взрослым, понял – он был в ужасе.

– Привык? – переспросил он. – Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Он отвернулся. Я видел, как у него дернулась челюсть, как он сжал кулаки. Я подумал – может, я что-то не так сказал? Может, не надо было про ремень? Но он же спросил.

– Слушай, – сказал он, не оборачиваясь. – А ты… ты злишься на них? На родителей?

– На кого? – Я подумал. – Нет, наверное. Они же не со зла. Мать устает на работе, отец тоже. Им тяжело. А я их расстраиваю.

– Чем?

– Ну, тройки. Или портфель испортил. Или не дал сдачи. Они же хотят, чтобы я был лучше.

Он обернулся. Посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.

– Ты это серьезно?

– А что?

– Ничего, – сказал он. – Ничего.

Он достал из кармана новую сигарету, посмотрел на нее, сунул обратно. Отошел от ограды, прошелся по церковному двору, вернулся.

– Знаешь, – сказал он, – я в церкви часто вижу людей, которые приходят со своими бедами. И все они хотят, чтобы их пожалели. Чтобы кто-то сказал: «Бедный ты, несчастный». А ты… ты говоришь так, будто это нормально. Что тебя бьют, что портфель режут, что ты один.

– А разве нет? – спросил я. – Я же ничего не делаю, чтобы меня любили.

Он замер.

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Я сам знаю. Если бы я учился на пятерки, давал сдачи, не портил вещи – меня бы больше любили. А так я выходит сам виноват в том, что плохой.

Он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то мокрое. Я подумал – может, он простудился? На улице холодно, а он без шапки.

– Ты не плохой, – сказал он тихо. – Ты слышишь? Ты не плохой.

Я кивнул. Но не поверил. Потому что если бы я был хороший, меня бы не били. Это же логично.

Он хотел что-то еще сказать, но в этот момент из церкви вышла старушка в платке.

– Отец Андрей! – позвала она. – Вас батюшка ищет!

– Иду, – сказал он. Повернулся ко мне, посмотрел долгим взглядом. – Ты приходи еще, если хочешь. Я тут часто бываю. Просто так, поговорить.

– А можно? – спросил я.

– Можно, – сказал он. – Перед Богом все равны. Даже такие курящие, как я. И такие… – он запнулся, – такие хорошие, как ты.

Он быстро пошел к церкви, черная ряса мелькнула в дверях. Я остался у ограды один.

Стало темнеть. Где-то вдалеке лаяла собака, на дороге шумели машины. Пакет по-прежнему бился по ногам, напоминая, что пора домой.

Я пошел. Но почему-то шаг стал легче. Не потому, что этот странный священник сказал что-то важное. А потому, что он меня слушал. По-настоящему. Не перебивал, не учил жизни, не говорил, что надо дать сдачи. И смотрел на меня так, будто я не просто мальчик с пакетом, а кто-то, кто имеет значение.

Дома было тихо. Отец спал на диване, телевизор работал на полную громкость. Я прошел на кухню, поставил пакет на стул. Мать еще не пришла. Я достал тетрадки, начал делать уроки. Вечер прошёл удивительно тихо, а может это я витал в своих мыслях и ничего не замечал.

Глава третья. Бесы и ангелы

Отец Андрей, он же Андрей Николаевич Зорин, бывший байкер, бывший механик, бывший муж (развелись за полгода до того, как он пришел в церковь), а ныне иподиакон при храме Покрова Пресвятой Богородицы, стоял в алтаре и слушал, как отец Павел читает вечернее правило.

Он не слушал. Он делал вид, что слушает, а сам смотрел на икону Спаса Нерукотворного и думал о мальчишке с пакетом.

День был тяжелый. С самого утра пришла бабка с жалобой, что соседка ее «сглазила», пришлось объяснять, что церковь не занимается снятием порчи, и бабка обиделась, сказала, что пойдет к бабке Марфе, уж та поможет. Потом был обед, во время которого приехало начальство из епархии, и отец Павел весь день бегал вокруг них, а Андрею велел быть «на подхвате». Потом какая-то женщина пришла крестить ребенка, но оказалось, что она даже не крещена сама, пришлось проводить ликбез. Потом пьяный мужик заявился, требовал, чтобы его «отчитали» от бесов, потому что ему в голову лезут плохие мысли. От плохих мыслей Андрей посоветовал меньше пить, мужик обиделся и ушел, пригрозив написать жалобу архиерею.

И вот теперь – вечер. Тишина. Только лампады мерцают да отец Павел бубнит молитвы. А в голове – Дима. Мальчишка с пакетом. С мешком за спиной, в котором не учебники, а вся его жизнь – битая, мокрая, порезанная.

«И ты говоришь об этом спокойно», – сказал ему Андрей. И сам себе удивился. Потому что говорил не как священник, а как… кто? Как человек, который увидел несправедливость и не может пройти мимо. Но он же священник. Он должен быть выше этого. Должен учить прощению, смирению, терпению. Должен говорить, что Господь посылает испытания, чтобы укрепить дух. Должен, должен, должен.

А он вместо этого разозлился. По-настоящему, по-человечески разозлился. На родителей, которые бьют ребенка, на одноклассников этого мальчика, которые топят его портфель в воде. На учителей, которые смотрят и молчат. На себя – за то, что не может ничего сделать. Ну и под конец на бога – за то, что допускает такое.

«Господи, – подумал он, глядя на икону, – ну почему? Почему дети страдают? За что?»

Ответа не было. Икона молчала. Отец Павел бубнил свое. А в груди у Андрея разрасталась тяжесть, которая не имела отношения к духовным подвигам.

Он вспомнил Леху. Как тот летел по трассе, ветер в лицо, улыбка до ушей, и за секунду до столкновения – крик. Один короткий крик, который Андрей слышал потом каждую ночь. И как он потом пил, чтобы заглушить этот крик. Как валялся в гаражном кооперативе, а братки его откачивали. Как мать звонила, плакала, говорила: «Сынок, ты себя губишь». Как он впервые переступил порог этой церкви, сам не зная зачем. Как отец Павел, старый, мудрый, посмотрел на его татуировки и сказал: «Ничего, Господь и таких принимает».

Господь принял. А Андрей так и не смог до конца принять себя в новой роли. Он носил рясу, но под ней все еще был тот парень, который гонял на «Хонде» и мог одним ударом уложить любого, кто обидит слабого. И сейчас, когда он думал о Диме, этот парень внутри него просыпался и требовал действий.

– Андрей, – голос отца Павла вернул его к реальности. – Ты сегодня рассеянный.

– Простите, батюшка.

– Что случилось?

Андрей помялся, но рассказал. О мальчике, о пакете, о портфеле, о родителях, о школе. Говорил сбивчиво, не как на исповеди, а как человек, который не знает, как поступить.

Отец Павел слушал, не перебивая. Потом долго молчал, поглаживая бороду.

– Что ты хочешь сделать? – спросил он наконец.

– Не знаю. Помочь.

– Помочь – это хорошо. Но как? Деньгами? Советами? Заступничеством?

– Я… – Андрей запнулся. – Я хочу наказать тех, кто его обижает.

Отец Павел посмотрел на него долгим взглядом.

– А Господь чему учит? Прощать врагов, благословлять проклинающих, молиться за обижающих.

– Знаю, – Андрей стиснул зубы. – Но не могу. Не получается у меня. Когда я вижу, как взрослые люди ломают ребенка… – он замолчал, боясь сказать лишнее.

– Андрей, – голос отца Павла был мягким, но твердым. – Ты пришел в церковь недавно. Твой путь только начинается. Нельзя требовать от себя того, к чему ты еще не готов. Но и нельзя поддаваться гневу. Гнев – это грех, даже если он справедливый.

– А что тогда делать? Смотреть, как его и дальше будут бить?

– Я не говорю – смотреть. Я говорю – подумай. Молитва – это первое, чем ты можешь помочь.

Андрей кивнул, но в душе не согласился. Молитва. Он молился, когда Леха разбился. Он молился, когда мать болела. Он молился, когда сам валялся в гараже с белой горячкой. И что? Леха умер, мать выздоровела, а он до сих пор курит в кустах, как мальчишка, пойманный за нехорошим делом. Молитва – это важно, но иногда нужно действовать.