Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 8)

Никита вдруг дёрнулся, попытался встать.

— Лежи, дурак! — прикрикнул Галкин. — Куда собрался?

— Ваше благородье... — голос у Никиты дрогнул. — Вы меня... спасли ведь? Я ж помню, вроде, как падал, а потом темнота. Думал, помру.

— Не помер, — усмехнулся Галкин. — Живой.

Никита вдруг схватил его руку и прижался к ней щекой. Глаза у парня стали мокрыми.

— Ваше благородье... я ж сирота круглый. Мамка померла, тятька в рекруты отдал, а тут вы... Век не забуду.

Галкин растерялся. Он не умел принимать такую благодарность.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, высвобождая руку. — Лежи давай. Поправляйся. Ещё пригодишься.

Никита кивнул, вытер глаза рукавом и закрыл глаза — спать. Галкин посидел ещё немного, глядя на него, рука его дернулась, и пальцы пригладили мягкие золотые кудри. Галкин встал и вышел на палубу.

***

Там было солнечно, свежо, ветер гнал мелкие волны, играл в снастях. Корабль шёл ходко, разрезая воду, и на душе у Галкина было удивительно легко.

Подошёл Лазарев, встал рядом.

— Как парень?

— Очнулся. Будет жить.

— Молодец, доктор, — повторил Лазарев. И добавил, помолчав: — Ты, я смотрю, из тех, кто в беде не бросит. Это хорошо. В море такие люди на вес золота.

Галкин ничего не ответил. Он смотрел, как за кормой тает пенный след, и думал о том, что впервые за долгое время чувствует себя нужным. По-настоящему нужным.

— Завтра подходим к Сандвичевым островам, — сказал Лазарев. — Там, говорят, сплошные льды начинаются. Готовьтесь, Алексей Андреевич. Дальше будет холодно.

Галкин кивнул.

— Я готов, Михаил Петрович.

Он и правда был готов. К холоду, к льдам, к неизвестности. Потому что теперь знал: он не один. Рядом — Лазарев, Фома, весь корабль, и даже этот парень Никита, который смотрит на него как на спасителя. А значит, всё будет хорошо.

***

Вечером, записывая события в дневник, Галкин поймал себя на том, что улыбается. Жорж, сидевший в клетке, покосился на него и вдруг отчётливо произнёс:

— Молодец, доктор!

Галкин рассмеялся. Попугай, оказывается, не только ругаться умел, но и подслушивать.

— Спасибо, Жорж, — сказал он. — И ты молодец.

За бортом шумело море. Впереди были льды.

Часть 2

Глава 7: Земля Сандвича

Туман опустился на корабли неожиданно — густой, липкий и холодный. Ещё четверть часа назад «Восток» шёл в полумиле по правому борту, отчётливо видный на серой воде, а теперь исчез, словно его и не было. Галкин стоял на палубе «Мирного» и смотрел, как белая пелена пожирает пространство, сжимая мир до размеров корабля.

— Первый раз такое? — спросил подошедший Лазарев.

— В море — первый, — признался Галкин. — На суше, видал, в Петербурге осенью... Но чтоб так — нет.

— Это ещё цветочки, — Лазарев вглядывался в туман, словно надеялся прожечь его взглядом. — В Южном океане такое — дело обычное. И хуже всего, что льды в тумане не видать. Можно наскочить на айсберг, не успев ахнуть.

Галкин поёжился. Не столько от холода, сколько от этих слов.

— А «Восток»? — спросил он. — Как же мы теперь?

— По звуку держаться, — Лазарев кивнул на колокол. — Будем бить склянки каждые полчаса. И пушки палить для верности. Фаддей Фаддеевич — мужик опытный, не пропадёт.

Но в голосе капитана Галкин уловил нотку тревоги, которой раньше не слышал.

***

Туман не рассеивался вторые сутки.

«Мирный» шёл почти вслепую, ориентируясь по лагу23[1] и компасу. Каждые полчаса били в колокол, каждые два часа палили из пушки. Иногда издалека доносился ответный гул — значит, «Восток» ещё держится, ещё жив. Но иногда ответов не было подолгу, и тогда на палубе воцарялась такая тишина, что было слышно, как скрипят зубы вахтенных.

Галкин эти двое суток почти не спал. Всё выходил на палубу, вглядывался в белую мглу, прислушивался. Никита тоже часто оказывался рядом — то кружку с горячим сбитнем принесёт, то шинель поправит, когда Алексей зазевается. Но делал это молча, без лишних слов, и так же молча исчезал, если Галкин был занят.

— Не спится, Никита? — спросил его Алексей на вторую ночь, заметив знакомую фигуру у фальшборта.

— Никак нет, ваше благородье, — парень подошёл ближе. — Думается просто. Страшно за «Восток». Там же люди.

— Страшно, — согласился Галкин. — Но Лазарев говорит — Фаддей Фаддеевич опытный. Должен справиться.

Никита кивнул, помолчал, а потом спросил тихо:

— А вы, ваше благородье, верите в Бога?

Галкин удивился вопросу.

— Верю, — сказал он после паузы. — Не всегда, не во всём, но... когда совсем страшно — молюсь. А ты?

— И я, — Никита перекрестился на восток. — Мамка учила. Она говорила: Бог видит всё, он не оставит. Вот я и молюсь теперь. За всех.

Галкин посмотрел на него — в свете фонаря лицо парня казалось совсем юным, но в глазах была спокойная, твёрдая вера.

— Молись, — сказал он. — Авось поможет.

***

На третьи сутки туман начал редеть.

Сначала появились просветы, потом забрезжило солнце, и вдруг — словно занавес подняли — открылось море, чистое, спокойное, и в паре миль по курсу — «Восток», целый и невредимый.

На «Мирном» закричали «ура!». Матросы обнимались, хлопали друг друга по плечам. Лазарев, обычно сдержанный, позволил себе улыбку и даже снял фуражку, перекрестившись на восток.

Галкин стоял у фальшборта и смотрел на «Восток». Рядом, чуть поодаль, остановился Никита. Не лез, не мешал — просто был рядом.

— Живы, — негромко сказал Галкин.

— Живы, — эхом отозвался Никита.

И больше ни слова. Но Алексей почему-то почувствовал, что этот тихий ответ важнее любого громкого «ура».

***

В тот же день подошли к Южным Сандвичевым островам.

Зрелище открылось величественное и грозное: высокие скалистые берега, покрытые снегом, ледники, сползающие прямо в море, и тысячи птиц, кружащих в воздухе. Вода у берегов была усеяна льдинами — приходилось лавировать, искать проходы.

— Красота какая, — выдохнул стоявший у борта Завалишин. — И жуть.

Галкин молчал, разглядывая острова. Они возникали из утренней дымки один за другим — мрачные, скалистые, негостеприимные. И всё же это была земля. Твёрдая земля среди бескрайнего океана.

Лазарев стоял с подзорной трубой, вглядываясь в берега.

— Маркиз де Траверсе24[1], — бормотал он, сверяясь с картой.