Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 10)

Галкин поднял голову, посмотрел на парня. Тот стоял, опустив глаза, и теребил край бушлата. Что-то было в этом жесте — робкое, трогательное и почти детское.

— Ты чего? — спросил Алексей.

— Ничего, ваше благородье, — быстро ответил Никита. — Я пойду, наверное. Спокойной ночи.

И выскользнул за дверь.

Галкин пожал плечами и вернулся к записям.

***

Утром Лазарев объявил, что остров Завадовского нанесён на карту, образцы собраны, и завтра они идут дальше — на юг, к неизведанным землям.

— Фаддей Фаддеевич доволен, — сказал он Галкину. — Особенно вашими записями. Говорит, настоящий научный труд получается.

— Стараюсь, — улыбнулся Галкин.

И вдруг поймал себя на мысли, что это правда. Он старается. Ему интересно. Впервые за долгое время — по-настоящему интересно.

Впереди были льды, и он был готов к ним.

Глава 8: Новые острова

Двадцать седьмого декабря подошли к острову, который Беллинсгаузен назвал именем лейтенанта Торсона. Это был небольшой скалистый остров, покрытый льдом, с крутыми берегами. Высаживаться не стали — слишком опасно, только отметили координаты и пошли дальше.

— Снова в честь одного из лейтенантов, — заметил Галкин за ужином. — Почему Торсона?

Лазарев будто бы поморщился.

— Фаддей Фаддеевич так решил. Торсон — офицер способный, из моряков. Почему бы и нет? Но строго между нами… лейтенант Торсон очень пылкий молодой человек, я не одобряю радикализм его политических взглядов. Если он не перерастёт их… моё мнение — ничем хорошим это для него не кончится27[1]. Но не будем об этом, это лично моё мнение.

Галкин почувствовал, что капитан что-то не договаривает, но расспрашивать не стал.

***

Двадцать девятого декабря открыли ещё один остров — высокий, с двумя вершинами, покрытыми снегом. Беллинсгаузен назвал его именем лейтенанта Лескова28[1].

— Красота, — сказал Фома, глядя на остров. — Прямо как пирожное. Две вершины — как две сдобные булки.

Галкин засмеялся:

— Фома, ты везде еду находишь.

— А как же, ваше благородье, — Фома вздохнул. — Солонина надоела до чёртиков. Вот и мечтается о пирожных.

Никита, стоявший рядом, хихикнул, прикрывая рот ладошкой. Галкин покосился на него, и парень тут же сделал серьёзное лицо.

— Смейся, смейся, — проворчал Фома. — Молодой ещё, не понимаешь цены пирожному.

— Я понимаю, дядя Фома, — серьёзно ответил Никита. — Я просто... радуюсь. Что мы здесь, что острова открываем, что все живы.

— Это ты правильно, — Фома погрустнел. — Живы — это главное. А пирожные... пирожные потом будут.

Галкин слушал этот разговор и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он сидел в своей петербургской квартире и тосковал по прошлому. А теперь стоит на палубе корабля, плывущего среди льдов, слушает, как матросы спорят о пирожных, и чувствует... счастье? Нет, не счастье. Что-то другое. Важность. Нужность.

Рядом, как всегда, был Никита. И от его присутствия становилось теплее.

***

Тридцатого декабря туман вернулся.

На этот раз он был не такой плотный, но всё равно неприятный. «Восток» и «Мирный» снова потеряли друг друга из виду, но держались на звук и каждые полчаса перекликались пушками.

Галкин уже не так остро переживал разлуку. Он привык, что море — это постоянная смена: то ясно, то туман, то шторм, то штиль. И корабли — они живые, они умеют выживать.

Но всё равно, когда в очередной раз раздался ответный выстрел с «Востока», на душе становилось легче.

Новый год тоже встретили в тумане.

Лазарев велел выдать команде по чарке, на ужин была свежая рыба (повезло поймать косяк прямо среди льдов), а после матросы пели песни — тихо, чтобы не заглушать колокол и пушки.

Галкин вышел на палубу послушать. Пели «Вниз по матушке по Волге», потом какую-то разудалую плясовую, потом снова грустную, бесконечную, от которой щемило сердце.

Никита стоял у фальшборта и тихо подпевал. Голос у него оказался чистым, высоким, неожиданно красивым.

— Хорошо поёшь, — сказал Галкин, подойдя ближе.

Никита вздрогнул, обернулся. В темноте не было видно, покраснел ли он, но голос выдал смущение:

— Да что вы, ваше благородье... я так, просто...

— Не просто, — перебил Галкин. — У тебя голос хороший. Жалко, что ты не в церковном хоре, а на флоте.

— На флоте тоже хорошо, — тихо сказал Никита. — Здесь вы. И Фома. И все.

Галкин промолчал. Сказать на это было нечего.

Третьего января 1820 года туман рассеялся окончательно. «Восток» обнаружился в трёх милях, и Беллинсгаузен просигналил: «Держать курс на юг. Ищем проход во льдах».

— Ну, доктор, — сказал Лазарев, — теперь начинается самое интересное. Завтра, а то и сегодня, можем увидеть Южную землю. Если она есть.

Галкин кивнул. Сердце колотилось где-то у горла. Никита стоял рядом и смотрел на горизонт. В его глазах было то же, что у всех: надежда, страх, предвкушение.

— Страшно? — спросил Галкин.

— Страшно, — честно ответил Никита. — И радостно. Как перед причастием.

Галкин усмехнулся. Странные сравнения у парня, но точные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.