Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 6)
Он посмотрел на Галкина в упор.
— Я не имею права официально искать землю, обозначенную на старой пиратской карте. Но я имею право идти туда, где, по моим расчётам, может находиться неизведанное. И я пойду туда. А вы, Алексей Андреевич, будете молчать об этом разговоре. До поры до времени. Матросы не должны знать, что мы ищем что-то, кроме льдов. Скажем, что проверяем старые записи Кука. Это безопаснее.
Галкин кивнул. У него пересохло во рту.
— Ещё вот что, — Беллинсгаузен достал из папки ещё один лист. — Это мои личные заметки. Здесь — наблюдения за течениями, ветрами, льдами. Я много лет собирал всё, что писали о Южном океане. Если земля существует, она должна находиться где-то здесь. — Он ткнул пальцем в точку далеко на юге, за семьдесят первым градусом. — Или здесь. Или вообще не существовать. Но мы должны проверить.
Он свернул карты и спрятал в папку.
— Идите, Алексей Андреевич. И помните: тайна есть тайна. Даже Михаилу Петровичу я рассказал об этом только сегодня. Вы — второй.
Галкин вышел на палубу, сел на пушку и долго смотрел на огни Рио, мерцавшие в темноте. Где-то там, за тысячи миль отсюда, лежала неизвестность. И он, штаб-лекарь, вчерашний московский врач, должен был стать частью её открытия.
Рядом зашевелился Жорж, накрытый тряпкой в своей клетке, и сонно пробормотал:
— Bom dia, senhor12[1].
Галлин усмехнулся и пошёл спать.
Завтра — в океан. Завтра — на юг.
Глава 5: К югу от Рио
Три дня прощания с Рио-де-Жанейро растянулись на неделю. То одно, то другое задерживало: португальские чиновники требовали лишних бумаг, подвела местная верфь, обещавшая починить мелкие повреждения на «Востоке», да и командам дали малость погулять — Лазарев справедливо полагал, что перед долгим плаванием в холодные воды матросам не грех вспомнить, что такое твёрдая земля и женская ласка.
Фома воспользовался задержкой по-своему. Он пропадал на берегу целыми днями и возвращался с самыми невероятными трофеями: то притащит связку бананов (которые матросы пробовали впервые в жизни и долго не могли понять, как это есть), то приволочёт живую обезьянку, которую Галкин велел немедленно отнести обратно («Фома, мы не зверинец, у нас провизии в обрез!»), то явится с карманами, полными каких-то блестящих камешков, которые, по его словам, были «настоящим бразильским золотом» (оказалось — обычный пирит).
— Фома, ты бы хоть предупреждал, — вздыхал Галкин, рассматривая очередную «научную ценность».
— А чего предупреждать, ваше благородье? Вы учёный, вам всё пригодится. Вдруг из этого золота лекарство какое сделать можно? Или, наоборот, яд?
Попугай Жорж, успевший выучить несколько русских слов, радостно орал с плеча Фомы: «Золото! Золото!»
Галкин махнул рукой и велел Фоме делать что хочет, лишь бы к отплытию был трезв и при деле.
***
Пятого ноября 1819 года «Восток» и «Мирный» покинули гостеприимную бухту Рио-де-Жанейро. Корабли взяли курс на юго-восток. Лазарев, посоветовавшись с Беллинсгаузеном, решил идти не прямо к мысу Горн, а сперва обследовать малоизвестные острова в Южной Атлантике — там, где капитан Кук отметил на картах лишь приблизительные очертания.
Погода стояла чудесная. Попутный ветер надувал паруса, солнце ласково грело палубу, матросы ходили в одних рубахах, радуясь последним тёплым дням. Все знали: скоро начнётся холод.
Галкин пользовался погодой, чтобы учиться. Он таскал за собой Фому и заставлял его показывать, как правильно свежевать рыбу, и, скрепя сердце, как снимать шкуру и отделять мясо от костей, не повредив скелет — Лазарев был неумолим, на днях, пересилив себя Галкину все же пришлось свежевать несчастного тюленя. Фома тоже старался, но то и дело вздыхал:
— Эх, ваше благородье, не для того рыбу ловят, чтоб её потом в банки солить. Её есть надо!
— Для науки, Фома, для науки, — отвечал Галкин, старательно зарисовывая плавники очередного тунца, пойманного матросами.
13[1]
Через две недели плавания, двадцатого ноября, вахтенный с марса закричал:
— Земля! Прямо по курсу!
На горизонте показался небольшой скалистый остров. Лазарев сверился с картами и нахмурился.
— По Куку, здесь ничего нет, — сказал он Галкину, стоявшему рядом. — Он прошёл южнее и не заметил. А остров есть.
— Может, это ошибка? — предположил Галкин.
— Проверим.
Подошли ближе. Остров оказался необитаемым, поросшим жёсткой травой и усеянным птичьими базарами. Тысячи альбатросов и пингвинов собрались на скалах, оглашая окрестности нестройным гомоном.
— Надо высадиться, — решил Лазарев. — Составить карту, взять пробы. Фаддей Фаддеевич будет доволен.
На берег отправились две шлюпки — с офицерами, матросами и, конечно, Галкиным, который тащил с собой Фому, банки, склянки и огромный лист бумаги для зарисовок.
Высадка оказалась нелёгкой. Берег был скалистый, обрывистый, пришлось долго искать место, где можно пристать. Наконец нашли небольшую бухточку, защищённую от волн, и шлюпки ткнулись в песок.
Едва Галкин ступил на твёрдую землю (после полутора месяцев в море это ощущение было непривычным, почти пьянящим), как на него с криком налетела огромная птица. Он едва увернулся, взмахнув руками, и птица, возмущённо хлопая крыльями, отошла на пару шагов, но не улетела — только смотрела на людей чёрными бусинками глаз с явным неодобрением.
— Альбатрос, — сказал подошедший Лазарев. — Здесь они людей не боятся. Никто их не трогает, вот и привыкли.
Птиц и правда было множество. Пингвины — смешные, важные, в чёрных фраках — стояли колониями и с любопытством рассматривали незваных гостей. Один, самый смелый, подошёл к Галкину вплотную и клюнул его за сапог.
— Тьфу ты, — отшатнулся Алексей. — А они не кусаются?
— Да нет, — засмеялся Завалишин. — Просто любопытные.
Фома уже деловито расхаживал среди птиц, прикидывая, кого бы поймать для «науки».
— Ваше благородье, вон того, толстого, изловить? — крикнул он, показывая на крупного пингвина.
— Не надо, — остановил его Галкин. — Сначала посмотрим. Нарисуем. А потом, может, и возьмём одного.
Он достал бумагу и карандаш и принялся зарисовывать пингвинов, стараясь передать их важную походку и уморительные позы. Фома сидел рядом, держал банку для «образцов» и время от времени отпускал замечания:
— Ишь ты, как выступает, словно купец на ярмарке. А тот, глядите, с яйцом носится — вон, под брюхом катит. Забавные твари.
14[1]
Пробыли на острове два дня. Успели обойти его кругом, составить подробную карту, набрать образцов камней и мха, поймать несколько птиц для коллекции (Фома всё же уговорил Галлина взять двух пингвинов — «для науки, ваше благородье, они же засохнуть могут, пока мы до дома дойдём, а так хоть в спирту сохраним»).
Лазарев назвал остров именем Анненкова — в честь лейтенанта с «Востока», который первым его заметил15[1].
Когда поднимались на борт, Галкин оглянулся на оставленный остров. Птицы уже успокоились и снова занимались своими делами, не обращая внимания на уплывающие корабли.
— Жалко их, — неожиданно сказал Фома. — Живут тут, никого не трогают, а мы к ним в гости — и двух с собой уволокли.
— Для науки, Фома, — вздохнул Галкин. — Сам говорил.
— Для науки оно, конечно, — Фома почесал затылок. — А всё одно жалко.
16[1]
Дальше пошли на юг.
Чем дальше, тем холоднее становилось. Солнце ещё светило ярко, но в воздухе чувствовалась уже не ласковая тропическая теплота, а что-то тревожное, колючее. Вахтенные начали надевать бушлаты.
Лазарев ходил озабоченный. «Восток» начал давать течь — не опасную, но неприятную. Беллинсгаузен приказал чаще откачивать воду, а на стоянках конопатить щели.
— Не корабль, а решето, — ворчал Лазарев в разговоре с Галкиным. — Надёжность, говорили они. Девятьсот тонн, говорили они. А на деле — чуть волна покрепче, и уже вода в трюме. Фаддей Фаддеевич держится молодцом, но я вижу, как он переживает.
— А наш? — спросил Галкин.
— Наш — ничего. «Мирный» хоть и поменьше, зато крепче строили. Медь обшивку держит, черви не точат. Дойдём.
17[1]
В начале декабря подошли к острову Южная Георгия, открытому ещё Куком.
Зрелище открылось суровое: высокие скалистые берега, покрытые снегом, ледники, сползающие прямо в море, и бесчисленные стаи птиц. Холод здесь уже чувствовался по-настоящему — ветер пронизывал до костей, хотя до зимы было ещё далеко.
Беллинсгаузен решил задержаться на несколько дней, чтобы уточнить карты и пополнить запасы пресной воды (на острове нашлись ручьи). Лазарев отправил на берег партию матросов с бочками, а Галкин, разумеется, увязался с ними.
Здесь, на Южной Георгии, произошёл случай, который потом долго рассказывали в кубриках.
Матросы набирали воду в небольшой бухте, когда из-за скалы показался огромный морской слон. Зверь был чудовищных размеров — саженей пять в длину, с толстой складчатой шеей и мясистым хоботом, свисающим с морды. Он лежал на берегу и, увидев людей, лениво приподнял голову.