Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 5)
Глава 4: Тайна капитана
От Лондона до тропиков — полтора месяца пути, и для Галкина это время стало первой настоящей морской школой.
«Мирный» оказался кораблём хоть и небольшим, но удивительно ладным. Двадцать пушек, семьдесят два человека команды, три мачты, несущие прямые паруса, — шлюп водоизмещением в пятьсот тридцать тонн10[1] строился на Олонецкой верфи как военное судно, но для кругосветного плавания его пришлось переделывать. Подняли борта, усилили крепления, обшили корпус медью — чтобы в тропических водах черви не точили. Лазарев лично следил за каждой мелочью, и теперь Галкин видел плоды его трудов: «Мирный» слушался руля как живой.
— Хороший корабль, — говорил Лазарев, поглаживая полированный планшир, словно крупу любимой лошади. — На «Суворове» я на таком же ходил. Эти шлюпы, Алексей Андреевич, оне хоть и не быстроходные, зато надёжные. А в нашем деле надёжность — первое дело.
«Восток» был побольше — девятьсот тонн, сто семнадцать человек, двадцать восемь пушек. Но, как вскоре выяснилось, у него была беда: корпус оказался слабоват для долгого плавания в тяжёлых льдах. Лазарев хмурился, поглядывая в сторону флагмана, и говорил, что Беллинсгаузену придётся беречь свой корабль пуще собственных глаз.
Жизнь на «Мирном» быстро вошла в колею. Подъём в шесть утра, молитва, завтрак — солонина с сухарями и кружка воды, сдобренной уксусом для предохранения от цинги. Вахты сменяли вахты, матросы драили палубу, чинили такелаж, учились стрелять из пушек по бочкам. Лазарев требовал, чтобы команда была готова ко всему.
Галкин лечил порезы, ссадины, изредка — лихорадку. Матросы поначалу дичились «дохтура», но Фома быстро раструбил по всему кораблю, что свой человек, и отношение переменилось. К тому же Галкин не брезговал приходить в кубрик, сидеть на рундуках, слушать бесконечные рассказы о домах, оставленных жёнах, невест, матерей.
Особенно привязался к нему молодой матрос Никита Шмелёв — семнадцати лет от роду, попавший на флот по рекрутскому набору из ярославских крестьян. Это был кудрявый светловолосый парень с тонкими, почти детскими чертами лица, тихий, работящий. Но с первого же дня он стал сохнуть на глазах: тоска по дому съедала его изнутри. Галкин подолгу разговаривал с ним, поил настойкой хины (для бодрости, говорил он, хоть и сам знал, что от отчаяния лекарства нет), и понемногу Никита оттаял.
— Спасибо вам, ваше благородье, — шептал он, принимая очередную порцию «лекарства». — А то я думал, помру здесь, на этой воде. А вы... ну просто вытащили меня.
Галкин отмахивался, но на душе становилось тепло.
***
В конце августа подошли к Тенерифе. Остров возник из океана внезапно — огромной горой, уходящей вершиной в облака. Пик Тейде, объяснил Лазарев, вулкан. Высота — три с половиной тысячи саженей, если по-нашему. Галкин смотрел и не верил глазам: зелень, пальмы, белые домики на склонах — после двух недель однообразной воды это казалось чудом.
На берег сошли ненадолго — пополнить запасы воды и свежей провизии. Купили фруктов, овощей, вина (для офицерского стола). Галкин жадно вдыхал запах земли, травы и цветов, словом, всего того, чего был лишён в море. Лазарев разрешил команде небольшую гулянку, но строго-настрого приказал не пьянеть, а к ночи вернуться.
— Здесь испанцы, — пояснил он Галкину. — Народ гордый, с ними надо ухо держать востро. Чуть что — сразу в штыки. А нам ссоры не нужны.
Вернулись все целыми, хотя Фома приволок на борт какую-то диковинную птицу в клетке — зелёного попугая с жёлтой головой.
— Для науки, ваше благородье, — пояснил он, протягивая клетку обалдевшему Галкину. — Будете изучать. Я его у одного португальца выменял за полкружки рома.
Попугай оказался на редкость склочным существом и немедленно облаял Лазарева на чистом португальском. Капитан рассмеялся, велел Галкину попугая записать в судовую ведомость как «экспонат номер один» и держать в каюте для поднятия настроения.
Попугая назвали Жоржем — в честь Бюффона.
***
Экватор пересекали в начале октября.
Три дня готовились: матросы шили из парусины чучело Нептуна, красили лица сажей, учили роли. В назначенный час, когда солнце стояло в зените, на палубу влез «морской царь» — ряженый боцман с трезубцем из гарпуна, — и началось священнодействие.
Всех, кто шёл через экватор впервые, макали в бочку с солёной водой, брили деревянной бритвой и осыпали мукой. Галкину тоже досталось — несмотря на офицерское звание, от традиции не освобождали. Он барахтался в бочке, глотал воду, а матросы ржали вокруг и подбадривали криками:
— Давай, ваше благородье! Купайтесь для здоровья!
Фома стоял рядом, держа на плече Жоржа, и попугай орал что-то нечленораздельное, явно присоединяясь к общему веселью.
После экватора началась жара. Солнце пекло немилосердно, смола на палубе плавилась, матросы ходили в одних портах, а офицеры изнывали в мундирах. Галкин раздавал хину, следил, чтобы воду пили с уксусом, и боролся с первыми признаками духоты в трюмах — там, где хранилась солонина, завелись черви. Пришлось перебирать бочки, выкидывать испорченное, а потом проветривать. Лазарев хмурился, но молчал — понимал, что нет в том ничьей вины.
***
К Рио-де-Жанейро подошли в первых числах ноября.
Бухта, открывшаяся глазам, была прекрасна. Голубая вода, зелёные холмы, белые здания, а над всем этим — гора Сахарная Голова, круглая и гладкая, и вправду как гигантский кусок сахара. На рейде стояли десятки кораблей — португальские, английские, французские, американские. Везде сновали лодки, гремели цепи, кричали грузчики.
— Красота, — выдохнул Завалишин, стоя рядом с Галкиным. — Я читал про Рио, но чтоб так...
— Столица Португальской империи, — пояснил подошедший Лазарев. — Король-то их сюда сбежал, когда Наполеон в Лиссабон вошёл11[1]. Так и живут теперь здесь, в тропиках. Говорят, при дворе все в париках, да при шпагах, а за окном обезьяны по пальмам скачут. Он усмехнулся.
— Завтра сходим на берег. Фаддей Фаддеевич будет представляться местным властям, а вы, доктор, займитесь провизией. И, ради бога, присмотрите за командой. В портовых кабаках матросы умеют забывать о дисциплине быстрее, чем мы успеваем сняться с якоря.
***
На берег сошли утром. Рио оглушил, ослепил, одурманил. Галкин никогда не видел такой смеси роскоши и нищеты. Кареты, запряжённые четвёрками лошадей, соседствовали с грязными лачугами на сваях. Дамы в шёлках проходили мимо чернокожих полуголых рабов, тащивших тюки с кофе. В воздухе пахло гнилью, цветами, жареным мясом и потом.
— Вот она, колониальная столица, — буркнул Фома, озираясь по сторонам. — Красиво, аж тошно.
Они закупили провизию — свежее мясо, фрукты, овощи, зелень. Галкин торговался на ломаном португальском, тыкал пальцем в товары, пересчитывал монеты. Фома таскал мешки и косился на местных — особенно на тех, кто был с темной, почти черной кожей, которых, кажется, видел впервые в жизни.
— И что, они так и живут? — шёпотом спросил он, когда мимо провели партию рабов в кандалах. — Как скотина?
— Такова жизнь, Фома, — вздохнул Галкин. — Не нам судить. В России тоже крепостное право, отнюдь не все наши помещики к своим крепостным по-человечески относятся.
Вечером, уставшие, они вернулись на корабль. Лазарев был уже там — хмурый и задумчивый.
— Алексей Андреевич, — окликнул он Галкина, — прошу ко мне в каюту. Разговор есть.
***
В каюте Лазарева, кроме самого капитана, сидел Беллинсгаузен. Галкин удивился — командующий редко покидал «Восток», и его присутствие на «Мирном» означало нечто важное.
— Присаживайтесь, Алексей Андреевич, — кивнул Беллинсгаузен. — Дело есть. Вернее, тайна.
Он развернул на столе лист плотной бумаги — старый, пожелтевший по краям. Галкин увидел карту. Южное полушарие, очертания Америки, Африки, Австралии. И ниже — огромное белое пятно, на котором чьей-то рукой было написано: «Terra Australis Incognita».
Но не это привлекло внимание. К югу от Огненной Земли, там, где на современных картах значился только лёд, на этой карте была нарисована земля. Береговая линия, бухты, мысы. И надпись мелким, бисерным почерком: «Земля, открытая капитаном Гомесом в 1603 году. Последующие плавания не подтвердили существования».
— Откуда это? — выдохнул Галкин.
— Из Лондона, — ответил Беллинсгаузен. — Старый моряк, капитан Саммер, у которого мы были в гостях, передал мне эту карту. Сказал, что она хранилась в его семье лет сто. Его прадед ходил с Гомесом, португальским капитаном на испанской службе. Говорят, Гомес обогнул мыс Горн, попал в шторм, его отнесло далеко на юг — и он увидел берег. Скалистый, чёрный, покрытый снегом.
Лазарев молчал, вглядываясь в карту.
— Но почему об этом никто не знает? — спросил Галкин. — Почему Кук не упоминает Гомеса?
— Потому что Гомес никому не докладывал, — усмехнулся Беллинсгаузен. — Он был контрабандистом, Алексей Андреевич. Вором. Его дело было — возить золото из колоний в обход испанской казны. Открытиями он не интересовался. Но карту составил. И, как видите, она сохранилась.
— Вы верите в это? — прямо спросил Галкин.
Беллинсгаузен помолчал.
— Я верю в то, что земля может существовать. Кук отрицал её наличие, но Кук не мог обыскать весь океан. Он прошёл южнее всех, но море велико. Если Гомес видел берег — значит, он где-то есть.