Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 4)
От Копенгагена до Лондона переход занял пять дней, и эти пять дней стали для Галкина временем лихорадочной подготовки. Он достал из сундука все свои медицинские записи, перечитал учебники по анатомии (авось пригодится, если звери устроены не слишком отлично от людей) и даже раздобыл у Лазарева потрёпанный томик Бюффона8[1] на французском, который тот возил с собой ещё с прошлого плавания.
— Держите, доктор, — сказал капитан, протягивая книгу. — Тут про животных написано. Правда, старовато, но для начала сгодится. А в Лондоне купим что-нибудь посвежее.
Фома, видя такие приготовления, только крякал и почёсывал затылок:
— Ваше благородье, вы бы лучше на деле учились, чем по книжкам. Вот придём в Лондон, я вам зверюгу какую-никакую раздобуду — хоть на рынке, хоть у местных рыбаков, — и начнём пробовать. Руками-то оно быстрее доходит.
Галкин подозревал, что Фома прав, но от одной мысли, что придётся «пробовать руками» неизвестно что, ему становилось не по себе.
Лондон встретил их туманом, густым, жёлтым, липким, он окутал Темзу так плотно, что «Восток» и «Мирный» едва различали друг друга, стоя на якоре в паре кабельтовых. Галкин вышел на палубу и не увидел даже фок-мачты — всё скрылось в этой ватной мгле, от которой першило в горле и слезились глаза.
— Английская погода, — раздался голос Лазарева откуда-то справа. — Люблю эту страну, уважаю этот народ, но погода у них — хуже не придумаешь. Вы, доктор, когда на берег пойдёте, платком нос завяжите. А лучше — два платка. Здесь туман не просто сырой, он, говорят, от каменного угля, так что и вовсе вредный.
Галкин чихнул и согласился, что предосторожность не помешает.
На берег сошли только к обеду, когда туман чуть рассеялся, явив миру громаду Лондона — города, который поражал воображение даже сквозь пелену. Кирпичные стены, чёрные от копоти, бесчисленные трубы, изрыгавшие дым, мосты, нависающие над рекой, и тысячи людей — лодочников, матросов, джентльменов в цилиндрах, оборванцев в лохмотьях.
Галкин, Завалишин и Фома (которого Лазарев снова отрядил для подмоги) направились в книжную лавку, указанную капитаном на карте. Лавка нашлась не сразу — пришлось плутать по узким улочкам, где пахло рыбой, дёгтем и ещё чем-то кислым, и то и дело уворачиваться от проезжающих экипажей.
— Ну и Вавилон, — восхищённо бормотал Фома, вертя головой. — У нас в Сибири тайга, а тут тайга из людей. И все бегут, спешат, словно за ними черти гонятся.
— Это торговля, Фома, — назидательно пояснил Завалишин, который в Лондоне бывал и потому чувствовал себя бывалым путешественником. — Здесь каждая минута денег стоит.
Книжная лавка оказалась маленькой, тёмной, заваленной фолиантами до потолка. Старик-продавец в очках на кончике носа подозрительно оглядел вошедших, но, услышав чистый французский Галкина (английский Алексей знал плохо), оживился и закивал:
— О, мсье из Франции? Или, позвольте угадать, из России? Я слышал, на рейде стоят русские военные корабли.
— Из России, — подтвердил Галкин. — Мне нужны книги по зоологии. По естественной истории. Всё, что у вас есть о животных южных морей. И, если можно, по таксидермии — как делать чучела и сохранять образцы.
Старик оживился ещё больше. Через полчаса Галкин вышел из лавки с целым ворохом книг, за которые пришлось выложить круглую сумму, но Лазарев сказал — казна оплатит, не жалеть.
Были тут и «Естественная история» Бюффона на французском, издание в двадцати томах (только первые три, но и то хлеб), и «Путешествие на «Бигле»9[1] с описаниями животных, и даже какой-то практический справочник для китобоев с картинками, как разделывать туши.
— Богато, — крякнул Фома, взваливая книги на плечи. — Теперь учёность пойдёт.
***
Вечером того же дня Лазарев пришёл к Галкину с новостью.
— Алексей Андреевич, собирайтесь. Идём со мной.
— Куда, Михаил Петрович?
— В гости. К одному любопытному человеку. Фаддей Фаддеевич меня просил навести справки о том, что ждёт нас на юге. Кто, как не англичане, должны знать об этом лучше всех? У них тут есть китобои, которые доходят до самого льда.
Лазарев был в парадном мундире, гладко выбрит и пах одеколоном. Галкин вздохнул, привёл себя в порядок и последовал за капитаном.
***
Дом, куда они пришли, стоял в Гринвиче, неподалёку от знаменитой обсерватории. Двухэтажный, кирпичный, с ухоженным палисадником и медной табличкой на двери: «Уильям Саммер, капитан дальнего плавания».
Дверь открыл сам хозяин — сухой старик с лицом, выдубленным всеми ветрами Атлантики, и глазами, которые, казалось, видели слишком многое, чтобы чему-то удивляться. Он говорил с лёгким шотландским акцентом, но чисто, и сразу же пригласил гостей в гостиную.
— Капитан Лазарев? Слышал о вас, сэр. Вы, я слышал, ходили с Крузенштерном, «Суворов», Тихий океан, открытие острова. Похвально, очень похвально. А это ваш доктор?
— Штаб-лекарь Галкин, — представился Алексей.
— Медик? Идёте в Южный океан? — Саммер окинул его быстрым, цепким взглядом. — Что ж, вам там пригодится ваше искусство. Цинга, холод, травмы... Льды, сэр, не прощают ошибок.
Он разлил по стаканам виски — густой, пахнущий торфом — и пригласил садиться.
— Вы хотели знать, что там, на юге? — начал Саммер без предисловий. — Я скажу вам, что я знаю. И чего не знаю — тоже скажу. Ходить вокруг да около в нашем деле не принято.
Он сделал глоток и продолжил:
— Я трижды обходил мыс Горн. Дважды доходил до Южных Сандвичевых островов. Льды, сэр, — это самое страшное, что есть в океане. Шторм можно переждать, волну можно оседлать, но лёд... Лёд не дышит. Он просто есть. Он стоит на пути, и если ты не можешь его обойти — ты умрёшь.
— Вы видели землю? — спросил Лазарев напрямую. — Землю за льдами?
Смит помолчал, глядя в свой стакан.
— Я видел странные вещи, сэр. Однажды, в пятьдесят пятом градусе, мы шли сквозь туман. Туман стоял такой, что не видно было и собственного бушприта. И вдруг — прямо по курсу — появилась гора. Чёрная, скалистая, с белой шапкой. Мы шли на неё, сэр, шли целый час. А потом... потом она исчезла. Растаяла в тумане. Матросы до сих пор клянутся, что видели землю. А я не знаю. Может, это был мираж. Может, айсберг, похожий на скалу. А может... — он развёл руками, — может, там и вправду что-то есть.
— Капитан Кук, — осторожно напомнил Лазарев, — писал, что если земля и существует, то она недоступна. Льды не пускают.
— Кук, — Смит усмехнулся. — Великий мореплаватель, спору нет. Но он не был там, где были мы. Он прошёл южнее, чем кто-либо, но он искал землю в хорошую погоду. А мы... искали китов. И мы заходили в такие щели между льдами, куда Кук побоялся бы сунуться. Я вам вот что скажу, капитан-лейтенант. Если земля там есть — её надо искать не там, где чисто, а там, где льды расходятся. Где течение и ветер открывают проход. Это игра в удачу, сэр. Чистая игра.
Галкин слушал, затаив дыхание. Этот старый моряк говорил о том же, о чём они мечтали, — о Неведомой Южной Земле. Но в его словах не было уверенности. Было знание опасности, уважение к океану и — надежда.
— А животные? — спросил он, пользуясь паузой. — Тюлени, киты, птицы? Что вы о них знаете?
Смит повернулся к нему, и в глазах старика зажглось что-то тёплое.
— А вот это, молодой человек, самое интересное. Там, на юге, животные не боятся человека. Они не знают, что человек — это опасно. Тюлени подпускают вплотную, птицы садятся на мачты. Я видел китов, каких не видел никто, — белых, сэр, белых как снег. Или это снег отражался в воде — не знаю. Но одно скажу: если вы любите науку, вы там налюбуетесь вдоволь. Только, — он поднял палец, — не увлекайтесь. Море забирает тех, кто забывает, что оно опасно.
***
Возвращались на корабль поздно. Туман рассеялся, и Лондон предстал во всей своей вечерней красе — тысячи огней отражались в тёмной воде Темзы, где-то играла музыка и смеялись женщины.
— Что скажете, доктор? — спросил Лазарев, когда их шлюпка заскользила к «Мирному».
— Скажу, что мы идём в неизвестность, — честно ответил Галкин. — И что от этого... захватывает дух.
Лазарев усмехнулся.
— Это правильно. Тот, кого неизвестность не волнует, моряком быть не может. Но запомните, Алексей Андреевич, что сказал этот старик: море забирает забывчивых. Будем помнить — и вернёмся.
***
Утром следующего дня «Восток» и «Мирный» покинули Лондон. Впереди был Атлантический океан, экватор, Бразилия и Юг.
Галкин стоял на палубе и смотрел, как тают в дымке берега Англии. В руках у него был подарок Фомы — маленький нож для разделки, вырезанный из обломка гарпуна и отполированный до блеска.
— На память, ваше благородье, — сказал Фома, вручая подарок. — Чтоб не боялись. С этим ножом я десятки туш разделал, и ничего, цел. И вы справитесь.
Галкин повертел нож в руках, спрятал в карман и пошёл в каюту — читать Бюффона. Наука не ждёт.