Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 3)
Галкин кивнул. Он помнил. И, честно говоря, не слишком на это рассчитывал. В его представлении учёные мужи были людьми основательными, предпочитающими тишину кабинетов и тепло каминов многомесячному плаванию в ледяных водах.
— Поживём — увидим, — философски заметил Лазарев. — А пока, Алексей Андреевич, собирайтесь. Как на якорь станем, я на «Восток» к Фаддей Фаддеевичу отправлюсь, а вас с мичманом на берег отпущу. Прогуляйтесь, город посмотрите. Всё польза для здоровья.
Галкин удивился такому внезапному великодушию, но спорить не стал. Берег после десяти дней в море казался почти раем.
***
К полудню «Мирный» и «Восток» бросили якоря на копенгагенском рейде. Лазарев, переодевшийся в парадный мундир, отбыл на шлюпке к командующему, а Галкин в компании мичмана Завалишина и Фомы, которого Лазарев велел взять для «подмоги и охраны, мало ли что в чужой земле», сошёл на берег.
После тишины моря, однообразного скрипа снастей и плеска волн, город показался невероятно шумным, пёстрым, многолюдным. Крики торговок, грохот экипажей по булыжной мостовой, перезвон колоколов, чужая, гортанная речь — всё это обрушилось на Алексея лавиной, от которой закладывало уши.
— Эка жисть кипит, — восхищённо протянул Фома, вертя головой по сторонам. — У нас в Сибири потише будет. Да и в Кронштадте. А тут — вавилонское столпотворение, ей-богу.
— Это Дания, Фома, — снисходительно пояснил Завалишин. — Европа. Здесь всё по-другому.
Гуляли они недолго. Галкин быстро устал от шума и толчеи, и компания завернула в небольшую харчевню, пахнущую жареной рыбой и тмином. Заказали пива (Фома косился на кружку с подозрением, но пить стал с удовольствием), солёных кренделей и какой-то немудрёной похлёбки.
За соседним столиком двое моряков — судя по выговору, немцев — громко обсуждали какие-то новости. Галкин прислушался: немецкий он знал неплохо, учили в академии.
— ...и говорят, эта русская экспедиция идёт искать Южную землю, — говорил один, усатый, с обветренным лицом. — Два корабля, слышал я, стоят на рейде.
— Дураки, — хмыкнул второй, помоложе. — Кук прошёл там всё, что можно. Никакой земли нет. Лёд и туман. Погибнуть захотелось русским?
— А может, и захотелось, — засмеялся усатый. — Им, варварам, лишь бы куда-то лезть. Небось и карт толком не имеют.
Галкин почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он не был моряком, не был патриотом в громком смысле этого слова, но эти слова ударили его больно, как пощёчина.
Фома, не понимавший по-немецки, но отлично читавший по лицу своего «дохтура», насторожился:
— Чё они гудут-то, ваше благородье? Нешто обидное?
— Пустое, — сквозь зубы ответил Галкин. — Языками мелят.
Завалишин, прислушавшись, побледнел и схватился за эфес кортика.
— Алексей Андреевич, позвольте, я этим... объясню, как о России говорить!
— Сидеть, — рявкнул Галкин тихо, но так, что мичман дёрнулся и остался на месте. — Ты офицер или мальчишка на побегушках? Сядь.
Сам он поднялся, подошёл к соседнему столику и, глядя на ошарашенных немцев сверху вниз, отчётливо произнёс на их языке:
— Господа хорошие. Я — русский врач с того самого корабля, который вы изволите называть варварским. Если вам интересно, мы имеем карты Кука, Лаперуза и все новейшие лоции, какие только существуют. А что до Южной земли... — он сделал паузу, — время покажет, кто из нас дурак. Приятного аппетита.
Немцы онемели. Галкин вернулся за свой стол, допил пиво и сказал:
— Пошли отсюда. На корабле воздух чище.
Фома, выходя из харчевни, обернулся и, погрозив кулаком вслед онемевшим немцам, прошептал:
— Я б им, супостатам, показал бы "варваров"... тьфу.
***
На борт «Мирного» возвращались уже к вечеру. Галкин всё ещё кипел от негодования, но постепенно остывал. Закат над Копенгагеном был прекрасен — небо горело золотом и багрянцем, шпили соборов чернели на этом фоне, словно стрелы, пронзающие небо.
На палубе их встретил хмурый Лазарев.
— Алексей Андреевич, прошу в кают-компанию. Фаддей Фаддеевич желает видеть офицеров.
Галкин сразу понял: случилось что-то нехорошее.
В кают-компании «Мирного» собрались все, кто был не на вахте. Беллинсгаузен сидел во главе стола, перед ним лежала раскрытая папка с бумагами. Лицо у командующего было спокойным, как всегда, но в уголках губ Галкин заметил лёгкую горечь.
— Господа, — начал Беллинсгаузен, когда все расселись. — Я должен сообщить вам неприятную новость. Профессор Кайсен, на которого мы так рассчитывали, прислал письмо. Он не сможет присоединиться к экспедиции.
По кают-компании пронёсся вздох разочарования.
— Подагра, — продолжил Беллинсгаузен. — И преклонный возраст. Он выражает искренние сожаления и желает нам удачи. Я также получил ответ из Стокгольма. Доктор Линдблад... — он заглянул в бумаги, — не готов оставить семью на столь долгий срок. Веские причины, ничего не скажешь.
Лазарев нахмурился, но промолчал.
— Более того, — Беллинсгаузен сделал паузу, — я получил известие от господина Тиллезиуса. Вы, возможно, помните, я говорил о нём — известный естествоиспытатель, участник экспедиции Крузенштерна. Я очень надеялся, что он согласится. Увы. Он уже дал слово другой экспедиции — русской, но идущей на Север. Так что и здесь мы остаёмся без поддержки.
Наступила тяжёлая тишина. Все понимали, что это значит: научная часть экспедиции ложится на плечи моряков, которые, при всём уважении, учёными не были.
— Фаддей Фаддеевич, — подал голос Лазарев, — может, попытаться ещё кого-то найти? Здесь, в Копенгагене, наверняка есть толковые люди. Или в Лондоне, куда мы дальше пойдём?
— Я уже разослал запросы, — кивнул Беллинсгаузен. — Но, Михаил Петрович, вы должны понимать: настоящее плавание — не круиз по Средиземному морю. Мы идём в Южный океан, во льды. Охотников рисковать жизнью ради науки немного. Особенно среди тех, кто привык к комфорту университетских библиотек.
Он обвёл взглядом присутствующих.
— Так что, господа, готовьтесь. Всё, что мы увидим, всё, что встретим, — мы должны будем описать сами. Зарисовать, измерить, сохранить. Это наш долг перед государем и перед наукой.
Глаза Беллинсгаузена остановились на Галкине.
— Алексей Андреевич, вы, как человек с медицинским образованием, ближе всех к естественным наукам. Я вынужден просить вас взять на себя труд по описанию животного мира. Я понимаю, что это не ваша прямая обязанность, но...
— Я понимаю, ваше высокоблагородие, — перебил Галкин неожиданно для самого себя. И добавил, вспомнив сегодняшнюю сцену в харчевне: — Не для того мы шли через пол-Европы, чтобы немцы над нами смеялись. Что-нибудь придумаем.
Беллинсгаузен удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Лазарев же посмотрел на своего доктора с новым, одобрительным интересом.
***
Поздно вечером Лазарев зашёл в каюту Галкина. Тот сидел за столом, делая какие-то записи в дневнике, и при появлении капитана поднял голову.
— Не спится, Алексей Андреевич?
— Думаю, — Галкин кивнул на бумаги. — Пытаюсь сообразить, как я буду описывать животных, если ни черта в них не понимаю. Медицина — это одно, а зоология... Это ж целая наука.
Лазарев усмехнулся, присел на край рундука.
— А вы не думайте. Вы делайте. Будет зверь — смотрите, да записывайте. Фому в помощь возьмите, он в этом деле собаку съел. В прямом смысле, — капитан улыбнулся своей шутке. — А книги... В Лондоне, говорят, хорошие книжные лавки есть. Купим всё, что нужно, благо, казна экспедиционная позволяет.
— Спасибо, Михаил Петрович, — искренне сказал Галкин.
— Не за что, — Лазарев поднялся. — И ещё, Алексей Андреевич... То, что вы сегодня в городе сказали... про немцев. Мне донесли.
Галкин покраснел. Он надеялся, что этот эпизод останется между ним, Завалишиным и Фомой.
— Нехорошо вышло, — пробормотал он. — Не сдержался.
— Хорошо вышло, — неожиданно возразил Лазарев. — Очень хорошо. Значит, не только аптекарь вы, но и русский человек. А нам в этом плавании, — он помолчал, — русские люди ох как нужны. Спокойной ночи, доктор.
Лазарев вышел. Галкин ещё долго сидел, глядя на огонёк лампады, и думал о том, что этот суровый капитан, кажется, начинает ему нравиться. И о том, что завтра — в Лондон. А там, глядишь, и до настоящих приключений недалеко. Где-то на палубе матросы затянули песню. Грустную, бесконечную, русскую. И от этой песни на душе у Алексея стало вдруг спокойно и тепло, словно он был не за тысячи вёрст от дома, а где-то очень близко.
Глава 3: Туманный Альбион