Екатерина Павлова – 527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана (страница 1)
527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана
Прекрасному доктору и бесстрашной путешественнице — моей маме, моим друзьям, неустанно поддерживающим меня, школьным учителям литературы и географии.
Глава 0: Вводная
Короче, я хочу лишь то сказать тебе, что воля в нас всегда подчинена судьбе! Замыслив что-нибудь, мы дел конца не знаем и часто терпим то, чего не ожидаем.
— Вы не заставите меня заниматься этой грязной и неподобающей моему званию и умениям работе! — штаб-лекарь Алексей Галкин пребывал в величайшей степени негодования, размахивая руками столь сильно, что чуть не смахнул на пол почти полностью догоревшую лампадку с маслом. Однако через секунду пол ощутимо наклонился:
— Поворот! На верхней палубе послышался топот ног и скрип снастей. Молодой доктор успел схватиться за ближайшую бочку и удержался на ногах, однако злополучная лампадка все же оказалась прямо под ногами его собеседника.
Капитан-лейтенант Михаил Петрович Лазарев стоял прямо, заложив руки за спину, казалось, что даже такая ощутимая качка не была способна вывести его из равновесия. Он смерил многострадальный источник света в каюте презрительным взглядом, и спустя мгновение слегка брезгливо водрузил его обратно на его законное место - на бочку с солониной и продолжил как ни в чем не бывало:
— Алексей Андреевич, помилуйте, всё пойдет насмарку, если вы откажетесь. Я обращаюсь к вам не как командир, но как товарищ, пусть и старший по званию — добавил он про себя, представьте себе, что все сведения, коими будет располагать наша кампания будут лишь… теоретическими, письменными, если угодно. Нам понадобится нечто вещественное, дабы оправдать те надежды и средства, коими снабдил нас его Императорское Величество государь император.
— Но позвольте! — вновь прервал его Алексей, — Почему именно я? Из всех матросов и офицеров, находящихся на борту этого судна, именно я должен стать этим… мясником! Этим заведующим обрезками! Этим…
— Довольно! — терпение капитана-лейтенанта Лазарева стремительно подходило к концу. Вам не приходило в голову, многоуважаемый Алексей Андреевич, что из всего общества, находящегося ближайшей доступности, именно вы чаще остальных сталкивались с зашиванием ран, операциями и иными нестандартными задачами, которые ставит вам человеческое тело изо дня в день? Не задумывались ли вы, что матрос, умеющий ловко работать ниткой и иголкой превратит предмет нашего спора лишь в новую пару сапог, но никак не в достойный экспонат Кунсткамеры? Капитан-лейтенант Лазарев уже порядком устал от этого от начала и до конца бессмысленного диалога. Им обоим было понятно, что рано или поздно Алексей уступит своему капитану и примется за положенную работу, пусть и без особого рвения, однако штаб-лекарь не упустил ни единой возможности высказать капитану всё, что он думает относительно этого решения:
— Вы совершенно правильно заметили, что речь в моей работе всегда шла о человеческом теле, но никак не теле этого бедного животного, бренные останки которого вы притащили на борт с гарпуном в брюхе. Да и положа руку на сердце, мне бы очень понадобился этот ваш матрос, который бы сумел сделать из этого чудовища сапоги, быть может, вдвоем мы бы управились и с такой задачей.
Михаил Петрович с трудом подавил победную улыбку и уставился в переносицу своего собеседника:
— Всенепременно. Считайте, что уже обзавелись помощником в его лице. В течение пары часов он будет в кают-компании, извольте знакомиться. С этими словами и все же проскользнувшей улыбкой в уголках губ капитана-лейтенант Лазарев покинул крошечную каюту штаб-лекаря корабля «Мирный», направляющегося к берегам Terra Australis — неведомой южной земли.
Часть 1
Глава 1: Три причины для отплытия
Штаб-лекарь Алексей Андреевич Галкин считал, что у него есть как минимум три веские причины не садиться на этот корабль.
Первая причина заключалась в погоде. Кронштадт встречал экспедицию промозглым июльским утром, когда не поймёшь, то ли дождь собирается, то ли туман решил навсегда осесть на лицах, воротниках и душах. Низкое небо давило на шпили соборов, а ветер с залива задувал под шинель с таким усердием, словно лично хотел отговорить Алексея от этой затеи.
— Не ходи, — казалось, гудел ветер. — Сиди дома. Пей чай с малиной. Лечи купцов от насморка.
Вторая причина была серьёзнее. В кармане его сюртука лежало письмо от матушки, которое он перечитал раз двадцать, но так и не решился сжечь или выбросить. Письмо было полное слёз, причитаний и перечисления всех болезней, которые непременно настигнут Алексея в Южном полушарии, — от тропической лихорадки до «ледяного помрачения рассудка». Матушка была уверена, что сына отправляют на верную гибель, и подкрепила свою уверенность тремя просвирками и ладанкой, которые Алексей теперь носил на шее, стыдливо пряча под мундир.
Но третья причина была самой главной, и о ней Алексей старался не думать вовсе.
Два года назад он похоронил жену.
Машенька... Она не перенесла родов, да и ребёнок не выжил. С тех пор Алексей словно окаменел. Лечил, принимал пациентов, писал отчёты, но внутри у него было пусто, как в заброшенном доме. Когда поступило предложение от Медико-хирургической академии — рекомендовать опытного врача для экспедиции, — он согласился, не раздумывая. Бежать. Бежать от петербургской сырости, от пустой квартиры, от всего, что напоминало о Машеньке.
Вот только теперь, стоя на пристани и глядя на два шлюпа: «Восток» и «Мирный», — он отчётливо понял: от себя вовсе не убежишь. Себя везёшь с собой.
— Господин штаб-лекарь! Извольте подняться на борт, сейчас начнут грузить последние припасы!
Алексей обернулся. Рядом с ним, почтительно сняв фуражку, стоял молодой мичман — румяный, с глазами навыкате, запыхавшийся так, словно пробежал версту.
— Иду, иду, — Галкин вздохнул, поправил на плече саквояж с медикаментами и ступил на сходни.
***
«Мирный» встретил его запахом свежей краски, мокрого дерева и ещё чего-то неуловимо тревожного. Корабль покачивался на волне, словно примериваясь, понравится ему новый пассажир или нет. На палубе творилось нечто невообразимое: десятки матросов сновали туда-сюда, таскали ящики, сверлили, стучали, смолили. Где-то внизу утробно мычали коровы — живность, которую брали в плавание ради свежего молока.
— Алексей Андреевич! Рад приветствовать!
Галкин поднял глаза и впервые увидел того, кому предстояло стать его командиром на многие месяцы, а может быть, и годы.
Капитан-лейтенант Михаил Петрович Лазарев стоял на шкафуте1[1], он смотрел сверху вниз, но в его взгляде не читалось превосходства, он смотрел на Алексея с каким-то живым любопытством. Лазарев был невысок, но держался с удивительным достоинством — сразу чувствовалась порода, выправка, привычка повелевать. Гладко выбритое лицо, внимательные глаза, в которых читался острый ум и, кажется, лёгкая насмешка. Казалось, что даже лёгкая качка, на которую жаловались все вокруг, не была способна вывести его из равновесия.
— Наслышан о вас, — Лазарев протянул руку для рукопожатия. — Баронет Виллие2[1] писал, что лучшего лекаря для экспедиции не сыскать во всём флоте.
— Баронет Виллие слишком добр, — пробормотал Алексей, пожимая твёрдую, сухую ладонь капитана. — Я всего лишь...
— Всего лишь будете спасать нам жизни, — перебил Лазарев без тени улыбки. — Это, уважаемый, не «всего лишь». Прошу в каюту, располагайтесь. А вечером извольте явиться на совещание у командующего. Фаддей Фаддеевич хочет видеть всех офицеров.
***
Каюта, доставшаяся Алексею, оказалась размером с хороший чулан. Койка, привинченная к стене, столик, табурет, рундучок для вещей. В углу на бочке с солониной стояла лампадка с маслом — единственный источник света в этом подобии жилья. Галкин оглядел это великолепие и подумал, что в его петербургской квартире одна прихожая была больше.
— Ничего, — сказал он вслух, чтобы подбодрить себя. — Спартанская обстановка способствует ясности мыслей.
Мысли, впрочем, ясностью не отличались. Он разобрал саквояж, разложил инструменты, пристроил на полке несколько медицинских книг и выглянул в узкий иллюминатор. За стеклом колыхалась мутная вода Кронштадтской гавани.
Раздался стук в дверь.
— Дозвольте, ваше благородье?
На пороге стоял мужик лет тридцати, коренастый, с рыжей щетиной и руками, которые, казалось, были сделаны из одних узлов и мозолей. От него пахло смолой, табаком и ещё чем-то неуловимо лесным.
— Фома? — удивился Галкин, вспомнив, что ему говорили о каком-то матросе, которого пришлют в помощь.
— Он самый, — мужик перекрестился на лампадку и шагнул внутрь, сразу заполнив собой полкаюты. — Михайло Петрович велел представиться и помочь с обустройством. Сказывали, что вы одни здесь, без денщика, а в море без помощи никак.
Галкин окинул его взглядом. Помощник был, мягко говоря, колоритным.
— Ты, я смотрю, уже всё про меня знаешь, — проворчал он, но без злости.
— А как же, — Фома широко улыбнулся, явив миру щербатый рот. — У нас на флоте всё быстро становится известно. Вы, говорят, из самой Москвы, учёный человек. А я вот из сибирских, из крестьян. Где ж нам учёность вашу понимать, а вот подсобить по хозяйству — это завсегда.