Екатерина Новак – Сердце Велисгара (страница 1)
Екатерина Новак
Сердце Велисгара
Глава 1. Плач над равниной
Обманчивое тепло скользнуло по крышам Я́сницы, когда первые лучи солнца коснулись вершин Велисгара. Наверху ещё лежали тяжёлые пласты серого снега, но у подножия воздух уже стал влажным и душным. Рассветье1 ворвалось в эти земли стремительно, торопясь смыть последние следы зимы. Грязные ручьи талой воды с шумом неслись по оврагам, обнажая клочки старой травы. То были первые робкие признаки пробуждающейся жизни.
Я́сница, прижавшаяся к подножию Велисгара словно дитя к материнской груди, тонула в безрадостной суете нового дня. Воздух звенел от перебранки: одна женщина проклинала духов за прохудившуюся крышу, а из соседнего двора доносилась ожесточённая ругань из-за покосившегося забора. У деревянной кузницы рудокопы ворчали хором – руда стала ломкой, металл крошится, как гнилое дерево.
Ясница дышала ремёслами, жизнь текла по её венам, будто расплавленный металл в кузничных формах. Жилистые рудокопы с чёрными от угольной пыли лицами кирками вгрызались в недра горы. Кузнецы, с руками в ожогах и шрамах, превращали руду в инструменты и оружие. Плотники ставили добротные избы, а камнерезы, молчаливые и сосредоточенные, оставляли в каждом своём творении частицу души.
На оконных ставнях причудливым узором вились лики лесных, речных и горных духов – безмолвных стражей домашнего очага. Раньше эти резные обереги лоснились от масла и ярких красок, но со временем потускнели и потрескались. Старики ворчали, что духи отвернулись от людей, забыв о давнем союзе.
Стекольного ремесла в самой Яснице не было. Традиция вставлять в окна не тёсовые ставни, а прозрачные стёкла пришла сюда с юга благодаря заезжим мастерам, которые обнаружили неподалёку богатые залежи кварцевых песков. Мастерская стеклодува находилась в полутора днях пути к западу, возле реки Струмень. Там уже не один год он плавил стекло в небольших печах и выдувал для ближайших деревень простенькие изделия.
Позволить себе окна из мутного, слегка пузырящегося стекла могли лишь староста и несколько зажиточных семей, да и те довольствовались узкими оконцами, через которые проникал едва рассеянный свет. Велирима, будучи единственной и уважаемой травницей, также обзавелась парой таких стёкол – ей нужно было хорошо видеть травы и настои при дневном свете.
Её дочь Дарина проснулась сегодня затемно. Она любила эти тихие ранние часы, когда дым из печных труб соседних домов аккуратными столбиками поднимался к небу, а над пригорками расстилался прозрачный, словно молоко, туман. Осторожно приподнявшись со своей лежанки, она огляделась: сестра, Орина, всё ещё дремала возле окна, плотно завернувшись в старенькое, потёртое одеяло. Лицо Орины выглядело бледным и вечно утомлённым, с непроходящей печатью болезненности. Дарина прислушалась: мать поднялась и хлопотала во дворе, перекладывая что-то в деревянных ящиках.
Девушка шагнула за порог и тут же ощутила резкий, бодрящий порыв ветра. Воздух был ещё прохладным, но в нём уже чувствовался тонкий аромат прелой листвы и первые робкие ноты цветущих трав. Солнце медленно вставало над лесом, покрывая покосившиеся заборы Ясницы мягким золотистым свечением. Мать часто рассказывала Дарине, что жители этих мест всегда гордились своей землёй, потому что селение стояло под покровительством горы и реки, а суровые зимние студни2 обычно обходили её стороной. Но теперь в разговорах всё чаще звучала тревога. Односельчане твердили: земля ожесточилась, руда в шахтах рассыпалась на глазах, а духи отвернулись от людей и стали враждебны. Дарина то и дело слышала в деревне обрывки таких разговоров, но не знала, чему верить.
У колоды3 возле избы стояла Велирима. Она аккуратно раскладывала припасы: сухие травы, пучки увядших листьев и маленькие стеклянные скляночки. Руки её двигались уверенно и размеренно, но в глазах читалась глубокая усталость.
Она всё чаще уходила на утренние прогулки за огород, где под сенью высоких трагелисов4 оставляла то пригоршню цветочных лепестков, то маленький узелок с зерном. Когда Велирима в детстве брала их с собой, девочки с любопытством следили, как она шепчет слова благодарности, кладя дары в укромные места: под корень старого дерева или на плоский камень в глубине леса. Они не понимали, зачем это, но, стремясь подражать, и сами порой отдавали что-то простое и милое – маленький блестящий камушек, пряник, сорванный цветок, кусочек ленты – веря, что так следует делать, если хочешь, чтобы духи не сердились.
– Доброе утро, мама, – поздоровалась Дарина вполголоса.
Велирима обернулась и коротко улыбнулась дочери. Под глазами у неё снова залегли тёмные круги. Наверное, она плохо спала – такое случалось с ней всё чаще.
– Помоги-ка мне развести в настойке коренья, – сказала она. – Там в корзине есть высушенные побеги краспы5, оставь их настаиваться в тёплой воде. Если кто придёт сегодня, дам попробовать.
Дарина кивнула и принялась перебирать травы. За эти годы она научилась быстро различать стебли и соцветия на ощупь и запах. Велирима часто хвалила её наблюдательность, говорила, что у дочери талант отмерять нужные порции без ошибки. Но сегодня девушку отвлекали тревожные мысли: почему люди всё чаще жаловались на болезни?
Через минуту из дома вышла Орина – сонная, бледная, со спутанными волосами.
С самого рождения судьба решила явить сестёр на свет с одинаковыми лицами и глубоким, синим цветом глаз – такими же, как у их матери, Велиримы. Из-за этой схожести в деревне шептались о них чаще, чем о других, и называли двойниками.
Дарина унаследовала от матери не только высокий рост и стройную фигуру, но и характер – решительный, почти суровый. Её тёмные волосы струились по плечам тяжёлыми волнами. Она держалась ровно и уверенно, а взгляд, острый и внимательный, подмечал самые незаметные детали и проникал в суть вопросов.
Орина казалась созданием из другого мира. Хрупкая, будто сотканная из утреннего тумана, она словно парила над землёй, едва касаясь её ногами. Светлые волосы мерцали в солнечных лучах, окружая лицо сияющим ореолом. Глаза – глубокие синие колодцы – смотрели на мир с тревогой и надеждой. Когда местные шептались о них как о «двойниках», они ошибались – сёстры были подобны дню и ночи одних суток.
Каким был отец, сёстры не знали и никогда не видели его даже на рисунках, поэтому им оставалось лишь гадать, есть ли в их лицах хоть какая-то его черта.
Орина осторожно ступала по скрипучим доскам, прикрывая рот от зевоты.
– Ночь тяжёлая… – начала она и тут же замолчала, уставившись на сестру. – Снились светочницы, опять. Летали возле окна, шептали что-то… звали куда-то.
– Светочницы? – насторожилась Дарина. – Опять призывают?
Орина неопределённо пожала плечами и хмуро покосилась на мать. Велирима поспешно отвела взгляд, делая вид, что погружена в разбор трав. Дарина давно замечала, что мать не любила говорить о мотыльках, которые раньше появлялись лишь по праздникам, и о духах в целом – словно боялась нечаянно проговориться о чём-то запретном. Каждый раз, когда дочери пытались завести разговор о лесных существах, Велирима напряжённо меняла тему. Но Дарина слишком хорошо знала свою мать, чтобы не заметить, что её мучили какие-то тайные страхи.
Они быстро завершили утренние сборы: нужно было успеть на рынок, чтобы продать настойки и травы. Припасы в доме таяли, и, если сегодня они не выменяют хоть немного крупы или сушёной рыбы, придётся снова перебиваться одной брюквой. Орина взяла мешочки с травами, Дарина – холщовую сумку с настойками, а Велирима – короб с высушенными кореньями.
Перед выходом Велирима тревожно оглядела дочерей и тихо сказала:
– Старайтесь поменьше говорить с чужими. Люди смотрят на нас косо.
– Мы привыкли, – хмыкнула Дарина. – Они считают нас причиной всех бед. Но как припрёт, быстренько бегут за целебной настойкой.
Велирима печально вздохнула, и все трое вышли на улицу.
В Яснице и правда всё шло наперекосяк. Погода стала капризной, духи лесов мучили путников, к деревне подкрадывался голод. Кого ещё обвинять, если не одинокую женщину с двойниками, которая от «травницы-спасительницы» в одно мгновение могла превратиться в «злую ведьму»?
Семья прошла по грязным улочкам среди покосившихся заборов и домов. Женщины с вёдрами сидели на крыльцах, сетуя на болезни. При виде Велиримы и дочерей одна отвернулась, другая пробормотала себе под нос: «Те самые девчонки…» Дарина крепко сжала кулаки, но промолчала, решив, что когда-нибудь узнает, почему их так не любят.
Рыночная площадь Ясницы встретила их болезненным запахом нищеты. Торговцы выставили свой скудный товар на прилавки. Люди бродили между рядами, как тени, с пустыми глазами разглядывая жалкие пожитки друг друга. В углу площади двое истощённых мужчин отчаянно спорили, один размахивал мешком с брюквой, другой прижимал к груди тряпицу с крупой, но ни один не хотел уступать – от этого обмена зависел их ужин.