Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 43)
— Это грубо. Никто физически в работу мозга не вмешивался.
Это в смысле дырок не сверлил и ложкой в мозгах не ковырялся? Пусть так, но ведь в мозги можно вмешаться и совсем иным образом. В обход, так сказать.
— Но в целом она должна была усилить дар?
— Не усилить. Способствовать развитию, как, допустим, чтение способствует развитию разума, а физические упражнения — тела. Порой, когда человек не способен сам выполнить что-то, ему помогают извне. И здесь точно так же. Воздействие очень мягкое, но эффективное.
Хорошо это?
Плохо?
Что-то вспомнился давешний спор Ворона. Много одарённых — это… это много одарённых. Что-то не тянет меня думать над проблемами столь глобальными. Скорее уж интересны локальные.
— И опробовали?
Молчание.
— Эразм Иннокентьевич, вот… не буду я на вас доносить. Слово даю!
Вздох.
И признание.
— Боюсь, что от проблем это не избавит. Но да, я опробовал. Сперва на себе. И долго. Больше года, чтобы исключить возможное проявление отдалённых негативных реакций. И настройки исправить. А потом находил добровольцев. Объяснял, что делаю и зачем. И поверьте, никогда и никого не заставлял силой, не обманывал.
Верю.
— Я платил. Пятьдесят копеек за сеанс.
Немалая сумма для тех, кто работает на фабрике. А что до остального, то… и в моём мире есть люди, которые участвуют в медицинских испытаниях за деньги. Не мне судить.
— И как?
— К сожалению, чем старше человек, тем сложнее раскачать застывший дар. Иногда искру получается раздуть, но… это и вправду не имеет смысла. В любом случае машина лишь подталкивает, облегчает развитие дара. Но оно в любом случае требует постоянных упражнений, дисциплины. И чего ради? Дарником полноценным человек всё одно не станет. Да и… те, с кем мне приходилось иметь дело, не имели склонности к регулярной, абстрактной в их понимании работе.
Ну да, я вспомнил рабочих на фабрике. Медитации? Самоанализ? Им бы после смены выдохнуть, пожрать и выпить, если повезет. Забыться хоть ненадолго.
А не это вот всё, высокое.
— А вот дети — это совсем иной вопрос. Даже если речь идёт о детях десяти-двенадцати лет, то эффективность воздействия возрастает в разы. С теми же, кто моложе… в общем, там не такой объём информации. Не подумайте, я отмечал перспективных и… — он осёкся.
— Передавали информацию? — помог с формулировкой Шувалов.
— Да. Передавал. Порой знакомил с нужными людьми. Помогал заключиить договор. И я не стыжусь. У них появлялся шанс на лучшую жизнь. Нормальное образование. Развитие способностей. Это…
— Это правильно, — я поспешил успокоить человека, потому как разнервничался Эразм Иннокентьевич не на шутку.
Вот и вправду, чего он переживает? Хорошее ж дело. Это у меня нет желания покровителей искать. А для других оно за счастье будет. Всяко лучше, чем на той же фабрике здоровье гробить.
— Я раньше работал на фабрике, — пояснил я ему. — Там много детей. Они пашут за гроши, да и те порой задерживают, — сверху доносился шум, стало быть, начали разбирать завалы. — Ещё пыль и грязь. Холод. В мыловарнях вода и щёлок, который шкуру разъедает. На прядильных пыль и катушки эти. И машины. И… в общем, дар — это и вправду шанс. Для многих шанс. И вы этот шанс помогли реализовать.
— Спасибо, — тихо произнёс Эразм Иннокентьевич. — Я… справедливости ради, я не планировал что-то такое, глобальное, но… меня просто всегда интересовали вопросы научные. А это… сопутствующие возможности. И увлёкся.
— О вашей машине многие знали?
Он пожал плечами.
— Я как-то не слишком распространялся. Синод не одобряет подобные испытания… и полиция тоже. Могли бы счесть неблагонадёжным. И сочтут ещё.
— Это вряд ли. Полезная машина.
Если, конечно, после неё дарники не начнут сходить с ума, а то ведь всякое возможно.
— Я о другом. Вы её сюда когда перевезли?
— Не совсем перевёз. Я построил её здесь. Это новый образец, доработанный. С возможностью изменять зоны влияния и собственно плотность поля. И кое-какие другие параметры… это позволяет сделать настройку более тонкой, индивидуальной. На первом этапе сканирование, которое и показывает, какие именно области следует простимулировать. Далее несколько циклов подстройки, и потом уже сеансы воздействия. В теории.
Сложно с учёными людьми. Их спрашиваешь про одно, они тебе о науке.
— Это хорошо. А давно собирать закончили?
Потому как мастерские я обыскивал, если честно, когда в школу попал. А это уже… это упущение, если так-то. Осмотрел, убедился, что всё хорошо, и вычеркнул. Оно ж вон как.
— Буквально на прошлой неделе. И то не сказать, чтобы совсем. Провёл пробное сканирование, запуск… хотел провести и на вас, сделать сличение. Мне показалось, что нужна дополнительная калибровка, но…
— Хорошо, — перебил я. — Тогда подумайте, кому эта машина настолько мешает, чтобы он попытался вас убить?
Точнее даже не машина, а Эразм Иннокентьевич с его идеями.
Глава 19
Глава 19
Раскопать нас раскопали.
Извлекли.
Поставили на ноги и даже слегка отряхнули. А Тимоха, смахнув белесую пыль с волос, произнёс презадумчиво:
— Может, ну её, эту учёбу?
И вся моя душа отозвалась на это заманчивое предложение полным согласием. Но я радость придавил.
— Нельзя. А вот поговорить стоит.
Эразм Иннокентьевич нам не поверил.
Вот совершенно точно не поверил. И там, под завалами ещё, на мой вопрос не ответил, только нахмурился и замолчал. И теперь тоже молчал. И от Геннадия Константиновича, когда тот с вопросами полез, отмахнулся, сказав:
— Не сейчас. Я… потом. Позже…
— А я говорил, что ваши эксперименты до добра не доведут!
— Герман, — я ухватил некроманта, оказавшегося рядом. — Скажи, что нас срочно надо обследовать на предмет отравления чем-нибудь там… в общем, и его бери. Обязательно. Даже если он будет против.
Я взглядом указал на растерянного Эразма Константиновича, который, кажется, только сейчас осознал, что со зданием произошло. Он стоял, прижав руки к груди, словно в молитве. Губы дрожали, и казалось, что ещё немного и он просто-напросто разрыдается. А было над чем. Одно дело — смотреть глазами тени, и другое — видеть самому. Огромный пролом, с рухнувшей внутрь стеной, осколки стекол, обломки кирпича и длинную тёмную трещину, что поползла к самой крыше, точно намечая линию разлома. Она-то и приковывала взгляд. И когда Герман просто обратился к нему, Эразм Иннокентьевич и не шелохнулся. Он запрокинул голову, прищурился, вглядываясь в начавшую сползать крышу. И Германа просто-напросто не услышал.
Тогда Шувалов просто взял Эразма Иннокентьевича под локоток. И заговорил. Тихо и мягко, но настойчиво, если был-таки услышан. Шувалов его с места сдвинул и повёл в сторону, чтобы передать в руки гвардейцев. А те уже и в машину усадили.
— Господа! Господа! — директор всё-таки прибыл. Он шёл быстрым шагом, то и дело сбиваясь на бег и при этом смешно подпрыгивая. И тотчас спохватывался, пытался успокоиться, но снова сбивался на бег. И взмахивал левой рукой, а правую прижимал к боку. — Помилуйте, господа, что тут происходит? Мне позвонили, а я…
Он увидел флигель, точнее остатки его.
И оцепление.
Гвардию.
Побледнел и схватился за сердце.
— Господь милосердный… — Евгений Васильевич перекрестился дрожащею рукой. — Господь…
— А я предупреждал, что эти опыты до добра не доведут! — Геннадий Константинович оказался рядом. — Вы не переживайте, Евгений Васильевич. Все живы. Все целы. Пострадало только здание. Но его восстановим. Всенепременно… вы только не переживайте.
— М-да, — произнёс Тимоха, положив одну руку на моё плечо, а другую — на Метелькино. — А я в школе только окна бил…