Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 28)
— Первые несколько дней они просто шли, прорывались сквозь бурю, уходили от погони. Матушка показывала… это страшно было, на самом деле.
Он наблюдал за Шуваловым, что по-хозяйски — вот нельзя давать слабины при некромантах — расхаживал по двору, раздавая указания. А Пётр, сгорбившись, с видом препочтительнейшим, слушал да кивал.
— Снег. Холод. Ледяное крошево в воздухе. Ветер. А лёд, он как стекло. На них наша одежда, которая вроде бы и тёплая, но не такая, как на Севере. И неудобная. Лёд пробивается в шерстяные штаны, налипает на шарфах. И ложится поверху коркой. Через неё не получается дышать. А стоит приспустить шарф, и ветер сразу по лицу, наотмашь, этим вот ледяным крошевом. Шкуру сдирает.
Я поёжился.
И не от рассказа, просто глаза Мишкины вдруг заволокло синеватой пеленой, причём в весьма буквальном смысле слова.
— А ещё одежда становится тяжёлой. Ноги проваливаются. Снегоступов нет. И каждый шаг требует сил. А сил почти нет. И они хотят остановиться, но идти надо, потому что остановка — это смерть. Кровь остаётся мелкими мёрзлыми каплями, и вот уже дети леса чуют её. Их голоса где-то там…
— Миш… у тебя глаза светятся синим.
— Извини, — он закрыл глаза. — Матушка предупреждала, что с силой не всё так просто. Что освоиться надо. Это займёт время. А ещё мне придётся уехать. Потом. Вернуть камень. Найти и вернуть. В общем, они шли несколько дней. Честно говоря, не знаю, как вообще выбрались. Наверное, дар помог. Обычный человек не сдюжил бы, а дарники — живучие.
Вот даже не знаешь в нынешних обстоятельствах, радоваться тому или нет.
С одной стороны, не будь тут папаши, глядишь, и Громовы живы бы остались. С другой… тот, кто затеял эту игру, действовал вдолгую. И нашёл бы других исполнителей. А потому фиг его знает.
Как там? История не знает сослагательных наклонений?
Или склонений?
— Уже потом буря потихоньку улеглась. Следы занесло. Да и вышли они к побережью, где не было власти шамана. И там сделали первую остановку, — Мишкины глаза посветлели. Синева отступила, но вот… — Что не так?
— Да как тебе сказать… у тебя глаза изменились.
— Сильно страшно?
— Не особо, — откликнулся Метелька, стоявший рядышком. — У Савки прежде пожутчее было. А потом ничего, поправился.
Ну не сам, высшие силы сподобили, но это так, мысли про себя.
— Ободок радужки тёмный остался, а сами белые такие… ну белые. Чисто, — я попробовал описать. — Не как снег, но почти.
— У моего деда… того деда, который шаман, было прозвище — Белоглазый, — Мишка закрыл глаза и потрогал веки.
— Ну, значит, в него пошёл, — Метелька кивнул. — Так чего? Ну, с камнем?
— В тот вечер они впервые развели костёр. Матушка добыла зайца. И наевшись, они заговорили о камне. Воротынцев пытался выспрашивать матушку, но тогда все говорили плохо. А Громов… извини, не могу назвать его отцом. Претит.
— Да и я тоже. Что? Думаешь, он со мной как-то иначе, — я махнул на Тимоху, который что-то обсуждал с Шуваловым. И явно вопрос касался дома. — Или с ними? Мы для него тоже были материал для эксперимента, не более…
Причём странно, что чужих детей он пожалел. Совесть стала просыпаться?
Или с возрастом понимание приходить, что не всё в мире просто?
— Так вот, — Мишка явно не собирался продолжать рассуждения, — когда вытащили камень, развернули шкуры, в которых он лежал, то Воротынцев взял его в руки, но закричал и выронил. Камень опалил его. И тогда Громов попробовал. Но с тем же результатом. Более того, на коже проступили нарывы, а когда он попытался воздействовать силой, камень ответил. И Громов его отбросил с криком. Из ушей и носа у него пошла кровь. Тогда-то и выяснилось, что только матушка способна прикоснуться к камню без ущерба для себя. Они же могут держать, но и то лишь когда камень плотно завёрнут в ткань или шкуру.
— Погоди, но… — мысли в голове зашевелились. — Воротынцев был огненного дара, а папаня — охотник. Если бы камень содержал тёмную силу, то Воротынцев не смог бы его использовать, а вот Громов мог бы. А со светлой наоборот. Но ни один из них… и это не целительская, потому что та нейтральна, насколько помню.
— Более того, даже защищённый тканью, этот камень воздействовал. Сперва его нёс Громов. И воздействие, как я понимаю, было незаметно. Они спешили, уходили от погони, выживали. И слабость в таких условиях казалась нормальной. Однако потом Воротынцев восстанавливался. Сила прибывала, дар чувствовал себя неплохо, и сил прибавлялось даже в тех условиях. А вот Громов слабел и чем дальше, тем стремительней. Да и его попытка подчинить камень сказалась. На четвертый день пути после того происшествия у него пошла кровь носом. Её с трудом остановили. С камнем это не связали, скорее с переутомлением. Но дальше становилось хуже. Ещё через два дня на коже стали появляться язвы. Не сами по себе, но на месте любых, самых мелких ранок. Они разрастались, кожа чернела и стала отмирать.
Жутенько звучит.
— Воротынцев пытался помочь, но целительские амулеты они исчерпали ещё в первые дни. Тогда мама и объяснила, что сила духа отравляет кровь. Она и подсказала, что камень не примет чужаков. И забрала его, хотя Громов возражал. Но матушка сумела заговорить болезнь, вывести её…
Хорошая женщина была.
— Тогда они и поверили. Она взяла камень. И ушла. И говорила с ним, успокаивая духа. Она напоила его своей кровью. И дух принял, что кровь, что силу.
Вот чуется, именно тогда у папеньки и проснулся живой мужской интерес к этой женщине. Сомневаюсь, что его её неземная красота соблазнила.
— И…
— И стал частью её, — выдал мишка.
— В каком смысле?
— В прямом. Это выглядело как будто она прижала его животу и надавила, а он вошёл. И всё.
То-то папенька обрадовался. Столько усилий, чтобы получить заветный камушек, а его раз и спрятали. В животе. Странно, что он не выпотрошил эту женщину. Воротынцева постеснялся? Или побоялся, что не дойдут? Всё-таки Север, места незнакомые, самим им было не выбраться.
А потом?
Решил понаблюдать?
И поставить очередной эксперимент с рождением дитяти? Вдруг бы тому достались уникальные способности? Хотя они и достались. Только папенька об этом не узнал.
Тогда и ссора объяснима. Он маменьку Мишкину собирался передать в лабораторию, а Воротынцев воспротивился. Блин, как-то даже неловко перед родом их стало. Не такие они, выходит, и сволочи, если глобально брать.
— Матушка сказала, что дух во мне, что таковы были условия сделки, которую она с ним заключила. Он лишился одного пристанища, она дала ему другое. От крови южного человека, чтобы местные духи не почуяли и не отторгли. Дух спал многие годы, но теперь, обрядом, она позволила ему очнуться.
И глаза у братца побелели. Нет, реально жутенько выглядит.
— Что пришло время сдержать слово… вернуть духа.
— Сейчас? — уточнил я, потому что как-то экспедиция на Север в планы не входила.
— В принципе. Духи воспринимают время иначе. Они живут в моменте, поэтому сейчас или через год, или через два. Главное, вместилище забрать. То, изначальное, чтобы он мог перейти от меня в него, а там и свободу получить.
— И где оно?
— В теле моей матушки.
— И я понимаю, что в буквальном смысле?
— Да, — Мишка кивнул. — Пока она была жива, камень находился на той стороне, в мире духов, а после смерти он снова стал материален. И его надо извлечь.
Час от часу не легче. Что-то не тянет меня на кладбище мародерствовать. А всё к тому идёт.
— Миш… — я смотрел, как Николя, усадив Карпа Евстратовича на ступеньки, что-то ему выговаривает. И за руку держит обеими своими. И хмурится, не недовольно, встревоженно. — Слушай… а почему они не попытались добыть камень обратно?
Ведь должны были.
Ладно, Воротынцев проникся благодарностью. Но папенька? И главное, тот, кто эту экспедицию устроил. Потратил время, денег немало, сил. И вот камешек, из-за которого всё затевалось, забирает девчонка-туземка, чтобы спрятать в своём теле.
И ладно, там, в пути, она ещё нужна была. Но потом?
Беременность и эксперимент? Воротынцев что-то такое подозревал, поэтому и ввёл спасительницу в род? И именем, силой этого рода прикрыл? Пусть чужачку и не жаловали, но дело не в любви. Дело в чести рода. И силе. И попробуй кто тронуть женщину, что находится под защитой Воротынцевых, они бы не проглотили. А при старике род был силён.
Вхож во дворец.
И… нет, тот, другой, он не из страха отступил. Не перед Воротынцевыми. Почему тогда? Счёл, что овчинка не стоит выделки? Матушка сидела тихо, способностей не проявляла, силы великой тоже. Мишка по общему мнению тоже обычным родился? В итоге все решили, что эксперимент провален? Да и камень тот, который то ли был, то ли нет… так?
Чтоб.
Вот чем больше информации получаю, тем меньше понимаю, что происходит. Но ничего. Выясним. Я хотел сказать это, когда краем глаза заметил, как Карп Евстратович, покачнувшись, начал заваливаться на бок.