Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 27)

Вдох. И уже не снежинки, а пыль. Красное — кровь, что идёт из носа Карпа Евстратовича, а Николя этот нос зажимает, бормоча что-то под нос, наверняка матерное.

Такое же и у меня на языке крутилось.

Но…

Зато я слышу тени. И ворчание Тьмы, и Призрака, который свернулся клубком в уголке и, растопырив подранные крылья, тихонько хныкал от обиды и боли. А Тьма клубилась, пытаясь затянуть раны, причём скорее его, чем свои. И сила, та, подаренная Морой, потекла к ним.

— Думаю, — Тимохин голос был глух и странен. — Нам стоит убраться отсюда.

Стоит.

И никто не пожелал спорить.

Там, снаружи, пахло осенью.

Она пришла и как-то вдруг. И в воздухе заблестели нити паутины. Бросился в глаза желтый лист у забора. Пахло то ли яблоками, то ли мёдом. Самую малость — свежим деревом, нагретым осенним солнцем. И этот запах, тягучий, живой, манил. Я прислонился щекой к дверному косяку, закрыл глаза и стоял, спрятав руки в подмышки.

А никто не мешал.

Я слышал, как дышит рядом Мишка. Он стоял в шаге всего, прислонившись к стене спиной, запрокинув голову и хватая этот сладкий осенний воздух губами. Воздух проникал, выталкивая из лёгких остатки мёртвой силы.

— Эй, — грубый голос заставил очнуться и повернуться. — Шли б вы отсюдова!

Солнце всё же слишком яркое.

Или та сторона слишком уж не для людей, потому что пришлось прикрыть глаза ладонью, защищаясь от света. И всё одно поплыло, растянулось, и люди у калитки показались одним сплошным пятном.

На мгновенье.

Потом пятно разбилось на несколько поменьше.

— Полиция, — произнёс Карп Евстратович хрипло, но, кажется, не убедил.

Люди.

Раз, два… с дюжину собралось. Мужики. И тот, что первый, с дрыном. А за ним — с вилами. И остальной народ, смотрю, не с пустыми руками пришёл. Дожились.

— Шли бы вы отсюдова, — повторил мужик, сплюнул и руку на калитку положил, явно намекая, что собирается войти и навести порядок. — Ежели и взаправду…

— Могу предложить и вам то же самое, — Карп Евстратович чуть прихрамывал, да и в целом выглядел куда хуже, чем по приезду. — Пока я вас не задержал.

— Да чего ты его тут… — взвился кто-то из тех, кто держался за спиной. — Понаехало колдунов! Я тебе ещё когда говаривал, Петро, что палить надо, а не лясы точить!

— И кого мы палить собрались?

Во дворе появился Шувалов. Вот как у него выходит-то? Недавно мало что не сожрали, а он весел, бодр и элегантен.

— А я матушку видел, — сказал Мишка, который, как и я, за происходящим наблюдал, но не вмешивался.

— И как? Она тебе что-нибудь сказала?

— Да.

Спрашивать? Это личное. По лицу видно, что личное. И Мишке время нужно, чтобы всё осмыслить, уложить в голове. Но вот он кивнул и произнёс:

— Её никто не убивал. Она сама ушла тропой духов. Почувствовала, что рядом со мной беда. И решила помочь. Но цена оказалась слишком высока. Даже опытные шаманы порой не возвращаются.

— Мне жаль.

Но тогда и мстить, выходит, некому?

— Она отдала мне силу. Там. И показала духам семьи. Она сказала, что меня давно следовало бы представить. Но она боялась, что это помешает мне жить здесь. Но теперь она видит, что была не права. Это было очень… странно. Я будто очутился где-то на севере. Горы. Снег. Вой. Сани, запряжённые трёхглазыми волками. И существа… — Мишку передёрнуло.

А я смотрел, как Шувалов о чём-то беседует с красномордым мужиком. Причём тот, будучи и выше, и шире Шувалова, слушает превнимательно. Вон и согнулся в полупоклоне, и остальные попятились, но не уходят.

— Там горел костёр. И я держал в руках бубен. И знаешь, такое чувство, что я дома оказался. Странное донельзя. А потом духи пели и… я видел. Понимал. Как будто я и рос там, на севере. Как будто проходил многими путями, теми, которыми ходили шаманы до меня. Сперва меня вели. Потом позволили идти самому. И я смог. Я увидел тропу. Я ступил на неё. Я прошёл к источнику, что несёт воду из сердца горы. В этой воде мешается лёд и пламя. И она горька, как слёзы сирот. Но я смог сделать три глотка. И получил силу. А ещё знания. Кажется. То есть я что-то знаю, но пока сам не уверен, что именно. Это всё сложно понять. Но теперь я бы сразу узнал абааса и не позволил бы ему обрести тело.

— Это хорошо.

Пусть в данном конкретном случае и запоздало слегка, но мало ли, как оно в будущем пригодится.

— А ещё я видел того духа, гор… и камень.

А это куда интересней.

— Ты ведь не просто делишься, да? Это имеет отношение к нашим делам?

Мишка криво усмехнулся.

— Ещё какое. Люди юга как-то призвали и пленили его, а затем вырезали сердце…

— Таким образом, я надеюсь на то, что вы, уважаемый Пётр, проследите… — донёсся бодрый голос Шувалова.

— Но смерть духа вызвала бурю. И та убила бы чужаков, если бы не матушка. Она вывела их.

— А что стало с камнем, тебе не показали?

— Его забрали с собой. Тогда матушка плохо понимала речь людей, но у неё хорошая память. И мне позволили заглянуть в неё. Матушка знала, что возвращаться домой нельзя. Смерть духа изменила мир, а мир расскажет шаманам, что случилось. И они не оставят всё так. Белых людей следовало наказать, оставить метели, чтобы холод и тьма выпили из них жизнь, тогда камень забрал бы силы и дух снова возродился бы. Но матушка была молода. И не хотела умирать. Она повела чужаков, тайными тропами. Она заговорила их следы. И укрыла запахи. Она спрятала их от волков и людей. И кормила по пути, потому что белые люди оказались на диво плохими охотниками. У них была сила, но не было ни глаз, ни ушей.

Мужики поклонились Шувалову и отступили, кроме старшего, который робко замер перед калиточкой.

— У матушки сил было немного. Но она смешала свою кровь с кровью Воротынцева и твоего отца. И спрятала их в своей тени. Это не совсем магия в нашем понимании. Там, на Севере, всё иначе. Надо будет записать, наверное. Или лучше съездить… Воротынцев знал язык. Малость, но этого хватило, чтобы объясняться. Он и начал учиться. И матушку учить. Он и клятву дал, беречь и защищать. И сам назвал сестрой. А слово…

Не всегда просто слово.

Про Громова как-то и спрашивать, честно говоря, не тянет. Чую, что очередное дерьмо. Мишка сам понял.

— На Севере другие обычаи. Порядки. Многое проще. Когда мужчине нравится женщина, а женщине мужчина, они просто ставят дом и начинают жить. И матушка думала, что наш отец, он возьмёт её в свой дом. Так было правильно. А он посоветовал Воротынцеву отдать матушку.

— Куда?

Мишка покачал головой.

— Этого она не поняла. Она учила язык, но ещё не так, чтобы понимать всё. Но поняла, что место — плохое.

Молчу.

Что тут скажешь.

— Воротынцев отказался. Он как раз понял, как ей показалось. И возмутился. Они тогда поссорились. Впервые и серьёзно. Матушка сказала, что и драка случилась. Воротынцев говорил про кровь и клятву, а… наш отец… — это Мишка с трудом произнёс. — Он говорил, что это всё глупости и нужно правильно выбирать. Потом они помирились.

И начали жить-поживать, добра наживать, только ребенка папаня всё одно не признал. И осадочек от этого, если я правильно понял характер Воротынцева, остался.

— А про камень она не говорила? Куда он подевался?

Потому что дружеские разборки — это одно, а вот камушек к нашим делам отношение имеет непосредственное.

— Говорила, — Мишка поглядел на меня с улыбкой. — Она его несла. И она его хранила. Сперва, конечно, и речи о том не было. Они считали камень сокровищем. Вот только…

И замолчал, зараза.

— Мишка, ну давай без театральщины, а?

Хмыкнул так и волосы потрепал. А я не стал выворачиваться. Мне не сложно поиграть в ребенка, а ему, глядишь, и спокойней.

— А как же интрига?

— Тут кругом одна сплошная интрига, — проворчал я. — Камушек оказался с подвохом?