Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 29)
— Извините, — Николя подхватил пациента под руку. — Я не хотел никого напугать. Просто ему становилось хуже. И пусть непосредственного воздействия тёмной силы и не было, но вся эта ситуация для него оказалась тяжела. Нервы… знаете, многие недооценивают силу воздействия эмоционального потрясения.
Тимоха осторожно развернул тело и прислонил к стене.
— А он испытал сильнейшее потрясение, сопряжённое с энергетическим истощением…
— Он жив? — поинтересовался братец, прикладывая к шее Карпа Евстратовича пальцы.
— Да. Но, скажем так, я понял, что ещё немного и спасать будет поздно, — Николя прямо на травке открыл свой кофр. — Боюсь, нам придётся задержаться. Час или два. Или три… я сам не в лучше форме, но его сердце начало сбоить. И есть признаки изменений.
— В дом надо отнести, — Мишка тоже подошёл. — Я там и мебели заказал кое-какой, чтоб, если вдруг придётся, то не на полу ночевать. Правда, постельного белья нет, но тут уже…
Не до изысков.
— Он ведь очнётся? — спросил Мишка.
— Да, — зеленое сияние уходило в грудь. — Несомненно. И не уверен, что это благо.
И сказать особо нечего.
Предательство — оно всегда предательство. Когда тот, кого считаешь близким и родным, пускает в расход других твоих близких и родных, потом сложно как-то всё это понять. Принять. Как это называется? Кризис доверия? И все вокруг кажутся сволочами.
Знаю.
— Несколько дней я его продержу в этом состоянии. Целительский сон поможет. В какой-то степени. Да и мне будет проще работать, — Николя разогнулся. — Но я могу излечить лишь тело, и то не всегда. А вот душа — это уже другое. Это сложнее. И разум…
Карп Евстратович взрослый тёртый мужик. Но и у него есть свой предел. И одно дело — знать, что будешь кормить силой, пусть мёртвых, но близких людей.
И совсем другое — понять, что кто-то из этих близких был тварью.
Интересно, тут психиатры водятся?
Или эти, психотерапевты?
В Петербург мы возвращались вечером.
Я и Тимоха.
И ещё Метелька, что устроился на заднем сиденье. Шуваловы отбыли своим транспортом, а Мишка повёз Николя и начальство, всё так же пребывающее в состоянии целительского сна.
Пускай.
Глядишь, и отойдёт.
— Я деда встретил, — Тимоха заговорил первым.
— И как?
— Заявил, что если мы не справимся и род угробим, он нам уши оборвёт, — это было сказано со смешком. — Поэтому лучше справиться.
— Справимся. Что ещё сказал?
— Сказал относится к тебе по-взрослому. Правда, я не очень понял, почему, — и взгляд искоса, с молчаливым вопросом, на который я не рискну ответить. А потому просто пожимаю плечами. Мол, мертвецам виднее. И тему перевожу.
— А ещё кого видел?
— Ты про неё?
— Да.
Имя не хочется произносить вслух. Не сейчас. Но мы оба понимаем, о ком речь.
— И? — осекаюсь, понимая, что не знаю, как спросить.
И о чём.
Это ведь личное. Очень личное.
Но Тимоха снова всё понимает. И дёргает рукав, обнажая запястье. На белой коже проступает змеиная чешуя из рун, которые складываются в сложный узор. И стоит всмотреться в него, как глаза начинает ломить, и слёзы сами собой накатывают. И главное, треклятая змея оживает, ползёт по коже.
— Что это? — прикоснуться я не решаюсь.
— Договор. Новый. Поместье разрушено и, как я понял, печать, которую хранили Громовы, почти сорвана. Пришлось вот… наново договариваться, — он потянул рукав, возвращая на место. — У её крови вкус земляники. И это странно. Как и то, что из головы оно не идёт. Про вкус. Вроде ерунда полная, куда более важные вещи есть. А оно вот…
— А чувствуешь себя ты как?
— Нормально в целом. В голове чуть шумит.
— Тимоха…
— Не настолько, чтобы отключиться.
Ну да, будто в прошлый раз он собирался. А мы сейчас, между прочим, в машине. И едет она, может, не с сумасшедшей скоростью, но нам, если что, и этой хватит. Тем паче ночь вон приближается. Дорогу заволокло осенней мутью, которая бывает на изломе дня, когда свет вроде бы и есть, а всё равно ни хрена не видно. И сама эта дорога тоже отнюдь не скоростное шоссе.
Так, где-то ямина.
Где-то колдобина.
В общем, имеются опасения. Но их я унял. Если до сих пор Тимоха не отъехал, то, глядишь, до Петербурга и дотянет.
— И теперь что?
— Теперь? — Тимоха провёл пальцем по запястью. — Теперь во мне её кровь, её сила.
— Это круто?
— Не совсем понимаю суть вопроса, хотя в целом смысл уловил. Это значит, что права Громовых оспорить будет крайне сложно.
— Божественное вмешательство?
— Скорее божественное признание. Если она признала меня главой рода, наделив правом говорить с ней, то остальным сомневаться не с руки.
Ага. То есть справку о дееспособности выдали на самом высоком уровне. Кстати, раз уж с главой рода мы определились, надо бы и вещественные полномочия вручить.
— Тим, у меня там ещё ножик есть. И другое… всякое-разное. Тебе надо бы передать.
— Передашь, — ответил Тимоха спокойно.
— А дом наш, значит, всё? Там тёрн остался…
— Тёрн — это хорошо, — Тимоха смотрел на дорогу. — Но дом, к сожалению, отмечен иной силой. Надо будет переносить куда-нибудь… но об этом потом. Ладно? Мне надо всё обдумать и уложить.
Потом так потом.
Кажется, мы говорили о чём-то ещё. О чём-то пустяковом совершенно, напрочь неважном, но в то же время подходящем для дороги. Тимоха вёл машину крайне осторожно. Метелька, убаюканный нашим трёпом, посапывал. Осенняя серость густела, наливалась чернотой, выталкивая на поверхность редкие звёзды. И даже огрызок луны проявился. Цвет её желтушный перекликался со светом фар. И было в этом какое-то странное спокойствие.
Или душа просто притомилась нервничать?
Главное, в какой-то момент я закрыл глаза.
И оказался на равнине.
Слева вырастали горы. Гладкие чёрные стены, то ли стеклом облитые, то ли сами из этого стекла сделанные. Вершины их почти растворялись в поднебесье. А ещё стекло впитывало свет.
Нагревалось.
И лежать было тепло. Поэтому я и распластался, растянулся, прилипая к гладкому этому камню. А когда тот остывал, отдавая жар телу, шевелил мантией, чтобы передвинуться дальше.