Екатерина Насута – Эльфийский бык 3 (страница 102)
Кешка тоже трясётся в красной рубахе, перехваченной широким поясом. И вид у него разнесчастный:
— А говорила мне мама… иди на юриста… устрою к тётушке на фирму… будешь сидеть в тёплом офисе, бумажки перекладывать и горя не знать… — бормотал он.
— А ты не пошёл? — медведеобразный Сабуров единственный, кажется, не мёрз. Он возвышался и над Кешкой, и над остальными, и над Василисой тоже.
— Н-не п-пошёл, — согласился Кешка. — Я… свободы хотел. С-самовыражения… чего они такие?
— Люди? — Сабуров обернулся. — Так… ясно. Замороченные.
— Чего?
— Замороченные. Ну, как это… когда волю давят? Ничего, их вон сейчас военные примут.
— Знаешь, — Кешка даже трястись перестал, но поглядел на Василису печально. — Почему это меня даже не удивляет?
— Я думала, что ты ещё на сусликах удивляться перестал, — Василиса потёрла плечи. Знобило и её. Причём холод шёл будто бы изнутри.
А люди и вправду как-то подходили к сцене и исчезали. Там, с другой стороны, стояла вереница автобусов, похожих на городские как две капли воды. И получалось, что людей привозили.
И увозили.
— Тут это, — рядом возник парень в косоворотке, только сидела та куда лучше, чем на Кешке. — Велено и вас убирать. Начинается…
— Что? — не поняла Василиса.
А ответить парень не успел, потому как музыка вдруг оборвалась и раздался тонкий нервный звук. Он был один, он повис в воздухе натянутой струной, грозя вот-вот оборваться, но не обрываясь. И звук этот отзывался болью в ушах…
И Василиса зажала уши руками.
Охнул и согнулся пополам Кешка. А парень в косоворотке затряс головой и выругался.
— Поздняк, — сказал Сабуров, вытягивая шею. — Началось…
Звук оборвался, и эта вот струна, рождавшая его, ударила-таки по небу. Она рассекла синеву, оставив на неё длинный чёрный след. А след этот ширился, расползался…
— Бегом, — Василиса очнулась, когда Сабуров закинул её на плечо, а на другое — Кешку. — Куда их…
— Давай туда… там гражданские…
— Стой! — Василиса попыталась сползти с плеча. — Я не могу… тут же люди…
— Гражданских эвакуируют, — отозвался парень. — Надо только собрать…
Тьма стремительно расползалась по небу, и тень её ложилась на землю, придавливая собственной тяжестью. Она упала и на плечи Василисы, и вдруг показалось, что всё это — зря.
Жизнь.
Суета.
Её смешная возня. Игра в самостоятельность. В…
— Встряхнись! — её скинули на землю, и она бы упала, если бы позволили. — Ну же! Это просто тьма, чтоб её… сопротивляйся.
Зачем?
Какой смысл, если все умрут. Теперь Василиса это ощущала ясно. Её взгляд блуждал по полупустому полю, выхватывая то одного, то другого человека.
Военные… они тоже застыли.
Они смотрят на небеса.
Они видят тьму.
Они… слышат её и чувствуют, и знают, что это конец.
Пощёчина обожгла щёку, и быстрая боль ненадолго отрезвила.
— Ну⁈ — рёв Сабурова перекрыл шёпот тьмы. — Я потом извинюсь, ты только не уходи…
Он не успел договорить, потому что следом раздался громкий чистый голос:
— Скорее товарищи…
Шайба стоял на сцене, когда всё началось. Он точно не сказал бы, когда и зачем на сцену выперся. Может, после разговора с Элькой стало тошно. Не от самого, нет. От её недоверия, вызывавшего обиду, и ещё от понимания, что он полностью заслужил это вот недоверие.
И что просто не будет.
Нет, она не отказала прямо, но и на шею не бросилась. А ведь надеялся. Хотя бы что улыбнётся и ответит, что этого и ждала, и знала, и что всё-то у них будет хорошо.
А нет.
В общем, на сцену он вышел, заодно отметивши, что, кажется, никто-то больше на сцену и не претендует. Все были заняты, и создавалось ощущение, что занятость эта имела какой-то скрытый, не понятный Афанасию смысл. Поэтому он просто стоял и наблюдал. Вздрогнул, когда заиграла музыка. Потом подумал, что надо бы с Глашкой словом перекинуться, хотя бы затем, чтобы понять, с чего начинать. Ещё подумал, что стоит попробовать какой романс спеть, из тех, что попроще. Голос вроде слушался. И в целом…
А потом случилось это.
Сначала раздался звук, такой дико неприятный, режущий. И в нём почудился позабытый уже скрежет металла, сминаемого металлом же. Визг тормозов, которые не справлялись, и хрип отца. Клёкот в собственной груди. Холод и боль.
И всё-то сразу.
И сколько это длилось, Афанасий не знал. Но когда звук оборвался, стало вдруг совершенно ясно: он умер. Тогда, в аварии, он тоже умер.
Просто не понял этого.
И Глашка не поняла.
Она тянула его изо всех сил, старалась, билась. А он уже мёртвый. Ещё в певца играл, строил из себя невесть что… мертвые не способны творить.
Любить.
Они вообще среди живых лишние. Поэтому надо смириться и принять всё, как есть.
— Нет, — Афанасий закусил губу до боли и очнулся. Ровно настолько, чтобы окинуть взглядом поле. Посеревшее какое-то небо, которое словно вздулось пузырём. И когда тот лопнет, будет…
Плохо будет.
Он увидел людей, замерших, будто кто-то взял и остановил их.
Саму жизнь.
— Нет, — в горле предупреждающе царапнуло.
А динамики молчали.
И всё-то вокруг тонуло в вязкой противоестественной тишине. Она давила. Она окутывала. Она снова и снова возвращала Афанасия в то мёртвое состояние, в котором он был когда-то.
Ну уж нет.
Он не хочет быть мёртвым. Он… живой. И люди тоже живые. И надо им помочь. Всем. Как? Афанасий не знал. Он снова огляделся, понимая, что в целом-то ни на что не способен.
Разве только… петь?
Вытеснить эту тишину. Но… что? Не его глупые песенки про скотскую жизнь, а что-то иное, на что они отзовутся… музыки нет. Колонки замолчали, и усилители тоже вряд ли работают.
А значит, придётся так.
Афанасий вдруг совершенно успокоился. И улыбнулся. Выйдет или нет, но он хотя бы попытается. Это уже само по себе много.
— Скорее товарищи, все по местам…