Екатерина Мосина – Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2) (страница 8)

– Она производит одуванчики, – заметил Радаслав, не отрываясь от книги. – И запах блинов. Это разве не данные?

– Это, – Громов поморщился, – не-оцифровываемые феномены. Академики любят то, что можно потрогать, измерить и вставить в диссертацию. Одуванчик из ниоткуда – это хорошо для газетной заметки, но плохо для отчёта перед министерством.

Ровно в десять утра ворота бункера открылись, и внутрь вошла делегация, напоминающая похоронную процессию, только с портфелями вместо венков. Впереди шёл мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который никогда не улыбался, потому что считал улыбку непроизводительной тратой калорий. За ним – трое ассистентов, все в очках, с блокнотами и выражением лиц, которое ясно говорило: «Мы вам не верим, но нам за это платят».

– Профессор Звягинцев, – представился главный, не протягивая руки. – Руководитель экспертной группы по аномальным феноменам. Где объект?

– Вон, – махнул рукой Громов. – сияет, так говорят, те – кто видят его. Но видят его не все.

Профессор Звягинцев посмотрел в угол, где «Самоварчик» при виде гостей слегка потускнел – ровно настолько, чтобы стало понятно: он их не одобряет, но профессор ничего не заметил, лишь лёгкое, так сказать: вуаль прозрачного дрогнула – в его картине происходящего. Профессор его не видел, как и его ассистенты.

– Интересно, – сказал профессор тоном, каким обычно говорят «отвратительно». – Светится. А что ещё?

– Он… – начала Августа, но её перебил один из ассистентов:

– Зафиксировано электромагнитное излучение в диапазоне 0.3–0.7 микрон. Температура вокруг объекта на два градуса выше фона. Влажность – в норме. Никаких отклонений, кроме визуального.

– Визуальное – не отклонение, – отрезал Звягинцев. – Это может быть голограмма. Или проектор. Или коллективная галлюцинация. Мне нужны доказательства, что объект влияет на материальный мир.

– Он вырастил одуванчик! – сказал Радаслав.

Все посмотрели на мальчика. Потом на пол, где вчера был одуванчик. Одуванчика не было.

– Испарился, – констатировал ассистент с ноткой злорадства. – Как и предполагалось. Временная флуктуация.

– Он не испарился, – спокойно сказал Радаслав. – он просто ушёл. Ему здесь не понравилось.

– Кому? – уточнил профессор.

– Одуванчику.

Звягинцев посмотрел на Громова. Громов пожал плечами с выражением лица, которое означало: «Я тут собственно случайно, я просто военный».

За спиной Громова, незаметно выглядывая из-за приборов, Жоржетта делала пометки в журнале, одновременно отправляя быструю смс-ку няне: «Как Ефим? Ел? Спал? Целую». Ответ пришёл через секунду: «Всё хорошо. Съел кашу. Спит с мишкой. Ждёт маму». Жоржетта вздохнула и вернулась к наблюдению за комиссией, чувствуя, как где-то внутри теплится привычная смесь гордости за работу и тоски по сыну.

– Ладно, – сказал профессор, доставая из портфеля папку с гербовой печатью. – Проведём стандартные тесты. Замеры. Пробы. Через три дня я предоставлю заключение. Если объект – природная аномалия, мы заберём его в Москву для дальнейших исследований. Если – артефакт, опечатаем до выяснения обстоятельств.

– А если – домовой? – спросила Варвара Прокопьевна, скрестив руки на груди.

Профессор Звягинцев посмотрел на неё с выражением лица, которое ясно говорило: «Вы кто вообще?»

– Домовых, – сказал он ледяным тоном, – не существует. Есть неклассифицированные квантовые состояния материи.

– Ага, – кивнула Варвара Прокопьевна. – А печенье они тоже кушают в рамках квантового состояния?

– Что? – не понял профессор.

– Кормим мы его, – пояснила Варвара Прокопьевна. – Печеньем. «Юбилейное». На молоке. Иногда вареники.

Ассистенты переглянулись. Один из них быстро записал в блокноте: «Субъекты утверждают, что объект потребляет пищевые продукты. Вероятно, психосоматический эффект».

– Печенье, – повторил профессор медленно, как будто пробовал слово на вкус. – Вы кормите аномалию печеньем.

– А вы бы чем кормили? – огрызнулась Варвара Прокопьевна. – Борщом?

В этот момент «Самоварчик», до этого тихо мерцавший, вдруг резко вспыхнул. Свет стал ярче, воздух задрожал, и – совершенно внезапно – плафон на потолке начал медленно вращаться против часовой стрелки. Команда из Москвы увидела вращание плафона и дрожание воздуха.

– Что происходит? – спросил Звягинцев, пятясь к выходу.

– Он нервничает, – ответил Радаслав. – Вы ему не нравитесь.

– Аномалия не может нервничать, – возразил профессор, но голос его слегка дрогнул. – У аномалии нет нервной системы.

– А у домового есть, – парировал мальчик.

Плафон завертелся быстрее. Лампа замигала. С потолка посыпалась штукатурка – прямо на лысину профессора.

– Прекратите! – закричал он, отряхиваясь. – Это возмутительно! Я буду жаловаться!

– Кому? – поинтересовался Громов, с интересом наблюдая за происходящим. – У нас тут, знаете ли, режим секретности. Выше вас только звёзды и пара генералов из ГРУ.

Звягинцев открыл рот, закрыл, потом резко развернулся и вышел из бункера, бормоча что-то про «недостоверные данные» и «непрофессиональный подход».

Ассистенты побежали за ним, роняя блокноты.

Когда дверь захлопнулась, «Самоварчик» успокоился. Плафон перестал вращаться. Свет стал ровным. И из угла донёсся звук, подозрительно похожий на довольное урчание.

– Кажется, – сказала Августа, – он их выгнал.

– Ага, – кивнул Радаслав. – он сказал, что такие люди ему не нужны. Они слишком холодные. От них веет цифрами.

– А от нас? – спросила Варвара Прокопьевна.

Мальчик улыбнулся.

– От вас веет домом. Он это чувствует.

Громов вздохнул. Посмотрел на часы. Потом на бумаги, которые оставила комиссия.

– Значит, так, – сказал он решительно. – через три дня они вернутся. И нам нужно что-то им предъявить. Что-то, что нельзя будет объяснить голограммой или галлюцинацией.

– Например? – спросила Августа.

Громов задумался.

– Не знаю. Но если сущность правда всё понимает, может, она согласится на пару экспериментов? В конце концов, у неё же есть чувство юмора. Может, она сможет… ну, не знаю… материализовать что-нибудь стойкое? Например, табуретку?

– Табуретку? – переспросила Августа.

– Да. Табуретку. С ножками. Чтобы можно было поставить в кабинет и сказать: «Вот, товарищи академики, это вам подарок от аномалии. Садитесь».

– А она сядет? – с сомнением спросила Варвара Прокопьевна.

– Табуретка? – уточнил Громов.

– Аномалия.

Громов задумался.

– А чёрт его знает. Но попробовать стоит.

«Самоварчик» мигнул три раза. Потом ещё один.

– Он согласен, – перевёл Радаслав. – Но предупреждает: табуретка будет не простая.

– А какая? – насторожилась Августа.

– С секретом.

– Каким?

Мальчик пожал плечами.

– Не говорит. Говорит, что сюрприз должен быть сюрпризом. Иначе это уже не сюрприз, а отчёт.

Ксенофонт как раз вышел из мастерской к ним, вытирая руки ветошью. Услышав последние слова, он хмыкнул:

– Если сущность материализует табуретку, я лично отполирую её до блеска и поставлю в красный угол. А если ещё и чертежи набросает – вообще рай. Августа фыркнула, но в глазах её мелькнула знакомая теплота. Даже когда мир полнится необъяснимым, Ксенофонт оставался тем, кто переводит чудеса в разряд «надо только разобраться».