Екатерина Мосина – Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2) (страница 7)
– Мам, – Радаслав сидел на диване, скрестив ноги, и смотрел на стену. – Он просит, чтобы ты не боялась.
– Я не боюсь, – автоматически ответила Августа, с ужасом понимая, что врёт. Боялась она. И не просто боялась – боялась так, что поджилки тряслись ритмичнее, чем метроном у Громова на совещаниях.
– Ты боишься, – спокойно возразил мальчик. – Но это нормально. Он говорит, что первые несколько тысяч лет он тоже всего боялся. А потом привык.
– Он что, помнит несколько тысяч лет? – Августа поперхнулась чаем.
– Нет. Он чувствует. Время – это же не линия, говорит он, а слоёный пирог. Просто люди видят только один слой.
Августа поставила кружку. У неё появилось стойкое ощущение, что её собственный сын только что процитировал буддийского монаха, которого подселили в тело 13-летнего мальчика, и это уже не мальчик, а мужчина – с отцовской хмуростью и материнской тягой к непонятному. Но, с другой стороны, когда твоя жизнь превращается в иллюстрированное пособие «Как не надо обращаться с метафизическими сущностями», удивляться чему-либо становится делом неблагодарным.
Ксенофонт, её супруг и главный инженер проекта бункер, сейчас торчал где-то в соседнем отсеке, возясь с системой вентиляции. «Дышать должно быть вкусно», – говорил он, меняя фильтры, и Августа каждый раз мысленно улыбалась этой странной формулировке. Она подумала: хорошо бы сейчас, как раньше, заглянуть к нему в мастерскую, обнять, уткнуться носом в пропахшее мазутом плечо. Но делать нечего – с сущностями разбираться ей, а с приборами – ему.
– Ладно, – сказала она, решительно выдыхая. – Раз он такой умный, пусть научит меня видеть то, что видишь ты.
Радаслав нахмурился. Закрыл глаза. Открыл.
– Он говорит, что этому нельзя научить. Это можно только почувствовать. Как учить рыбу летать – бесполезно, если рыба не хочет становиться птицей.
– Я не рыба, – обиделась Августа.
– Ты человек, – серьёзно сказал мальчик. – Это почти то же самое. Люди не умеют видеть то, что не хотят видеть. А хотят они только то, что понимают. Ты не понимаешь «Самоварчика», поэтому не видишь его настоящим.
– Я его вижу! – возразила Августа. – Вон он, сияет в углу, как новогодняя гирлянда.
– Ты видишь его свечение, – терпеливо объяснил Радаслав. – А я вижу его самого. Это как разница между фотографией человека и самим человеком. Фотография – это просто отпечаток. А человек – это… он.
Августа задумалась. Вспомнила, как вчера, разглядывая «швы» реальности, она видела не просто полосы – она видела, как мир склеен кусками. Как будто кто-то собрал пазл, но не стал закрашивать швы. И вот теперь, глядя на «Самоварчика», она поняла, что видит не сущность, а её проекцию. Как тень на стене.
– А если я закрою глаза? – спросила она.
– Попробуй.
Августа закрыла глаза. Сначала – темнота. Потом – лёгкое покалывание в висках. Потом – ощущение, что перед ней кто-то есть. Не просто «кто-то» – а
– Привет, – сказала она мысленно.
И – о, чудо – ей ответили. Не словами. Скорее, образами. Тёплый дом. Запах блинов. Детский смех. И что-то ещё – что-то древнее, дремучее, как лес, где под каждой корягой прячется сказка.
Августа открыла глаза и обнаружила, что стоит посреди комнаты, а вокруг неё выстроились все участники эксперимента. Варвара Прокопьевна держала скалку наизготовку. Громов пытался нашарить кобуру, но кобура была пуста – пистолет лежал дома, в тумбочке, и мирно ждал, когда его переквалифицируют в сувенир. Жоржетта вздохнула, оторвалась от приборов и поправила наушники, но одновременно с этим покосилась на планшет: там, в папке «Ефим. детство», лежало свежее фото их сына. (Жоржетта, вся в работе, на миг почувствовала, как редкие вечера, когда она сама читает сыну сказку, становятся драгоценнее любых научных открытий.) Жоржетта уверенно продолжила, волнительно записывать показания приборов, которые внезапно сошли с ума и показывали температуру, влажность и давление, будто находились на берегу моря, а не в бункере на глубине пятнадцати метров.
– Августюша, ты в порядке? – спросил Громов голосом человека, который уже устал удивляться, но профессия обязывает.
– В полном, – ответила Августа. – Я только что поговорила с домовым. Он сказал, что у нас сегодня будет хорошая погода.
– Откуда он знает?
– Он её сделает.
В комнате повисла пауза. Потом «Самоварчик» засветился ярче, и в воздухе запахло свежескошенной травой. Через мгновение – буквально из ниоткуда – в углу материализовался одуванчик. Настоящий, с пушистой головкой, готовой разлететься от любого дуновения.
– Я… – начал Громов.
– Не надо, – перебила Варвара Прокопьевна. – Не надо ничего говорить. Просто примите как факт. Мы теперь живём в мире, где сущность из щели выращивает цветы под землёй. Если это не чудо, то я – английская королева.
– Вы – Варвара Прокопьевна! – напомнил Громов.
– Вот именно. Английская королева так печь блины не умеет. Так что я знаю, о чём говорю.
Августа подошла к одуванчику. Наклонилась. Подула. Пушинки взлетели в воздух и, покружившись, исчезли, оставив после себя лёгкий аромат лета.
– Знаешь, – сказала она, обращаясь к золотистому свечению. – А ты, оказывается, романтик.
«Самоварчик» мигнул три раза подряд.
– Он говорит, что да, – перевёл Радаслав. – Но просил никому не рассказывать. А то репутация пострадает.
– Какая репутация? – удивилась Августа.
– Домового, который, по вашему пониманию, шкафы двигает и посуду бьёт, – серьёзно ответил мальчик. – Он говорит, что в его кругу это считается солидно.
Громов открыл рот, закрыл, потом достал блокнот и написал: «Пункт 5.2.14: Сущность имеет чувство юмора. Возможно, развитое. Возможно, старше человечества. Рекомендуется не шутить про печенье – обидчиво». Рядом с блокнотом, в нагрудном кармане, лежала мятая фотография: Жоржетта с Ефимушкой на руках, и оба смеются. Громов мельком взглянул на неё и снова уткнулся в записи. Домашний уют и бункерные тайны переплелись так, что теперь без ежедневного звонка няне он не мог сосредоточиться на измерениях.
– Ладно, – сказала Августа, хлопая в ладоши. – Хватит философии. У нас график кормления, научные задачи и, если я не ошибаюсь, сегодня пятница. А по пятницам у нас – вареники.
Варвара Прокопьевна одобрительно крякнула. «Самоварчик» засветился ровным, уютным светом. А Радаслав – маленький, серьёзный, с глазами, которые видели больше, чем полагается видеть 13-летнему мальчику – улыбнулся и сказал:
– Он согласен.
И на том порешили.
Августа ещё долго стояла у одуванчика, размышляя о том, что мир, оказывается, гораздо сложнее, чем думают те, кто привык измерять всё в попугаях и километрах. Где-то наверху шёл дождь. Солдаты на посту мёрзли. А внизу, в бункере, под звуки шипящего масла и тихое свечение неведомой сущности, начиналось что-то новое.
Что-то, что нельзя было назвать иначе, чем – дом.
Глава 7. Прибытие апостолов от науки
Утро седьмого дня началось с того, что Громов лично побрился двумя лезвиями, надел парадный китель, который пылился в шкафу со времён последней инспекции из Генштаба, и построил личный состав в коридоре.
Жоржетта, его жена и бессменный научный сотрудник проекта, стояла чуть поодаль, поправляя очки и поглядывая на планшет – там, среди рабочих файлов, лежала свежая фотография их полуторагодовалого сына Ефимушки. Мальчишка остался наверху с няней, и Жоржетта уже мысленно составляла список дел на вечер: покормить, почитать сказку, уложить. Работа кипела, но материнское сердце тикало в такт домашним заботам. Ведь не важно, что этот дом в бункере, дом там – где твои родные и любимые люди…
– Товарищи! – объявил он голосом человека, готовящегося к расстрелу. – Сегодня к нам прибывает комиссия из Москвы. Академическая. Требования: не курить, не материться, не показывать сущность без специального разрешения.
– А если она сама покажется? – поинтересовалась Варвара Прокопьевна, вытирая руки о фартук.
– Тогда делать вид, что так и было запланировано, – мрачно ответил Громов. – У нас есть документы. Подписанные. Задним числом.
Августа, стоявшая в углу с кружкой остывшего чая, чувствовала себя так, будто её сейчас поведут на экзамен, к которому она не готовилась, но который нельзя провалить, потому что от него зависит жизнь – не её, конечно, а той золотистой штуки в углу, которая уже неделю питалась печеньем и тёплыми воспоминаниями.
Августа покосилась на дверь мастерской, откуда доносился привычный гул вентиляции. Ксенофонт, её муж, главный инженер проекта бункер, с утра возился с системой отопления и, судя по звукам, уже успел чем-то восхититься и чем-то возмутиться. Она улыбнулась про себя – даже в разгар кризиса Ксенофонт оставался человеком, который сначала чинит, а потом спрашивает, что случилось. Рядом с ним, уткнувшись в книгу, сидел Радаслав. Тринадцать лет, уже почти взрослый – но всё ещё её мальчик, с той же упрямой складкой между бровями, которую Августюша узнавала в зеркале каждое утро.
– А что они хотят? – спросила она.
– Сухих цифр, – вздохнул Громов. – Научных данных. Графиков. Диаграмм. Всего того, что наша сущность, – он покосился в угол, где «Самоварчик» мирно пульсировал, излучая лёгкое тепло, – принципиально не производит.