Екатерина Мосина – Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2) (страница 6)

– Кто это? – спросила Августа, разглядывая фигуры.

– Мы, – ответил Громов. – Только в рентгеновском спектре. Радаслав, объясни.

– Я просто нарисовал, что вижу, – мальчик пожал плечами. – Вы все светитесь. По-разному. Мама – зелёным, когда волнуется. Вы, Громов, – синим, когда думаете. А Варвара Прокопьевна – красным, как печка.

– Это аура, – благоговейно сказала Жоржетта. – Он видит ауру. И сущность он видит, как… как сгусток энергии, расположенный на пересечении силовых линий пространства.

– А я вижу просто пятно! – с досадой сказала Августа.

– Ты видишь «швы», – поправил Радаслав. – Это другое. Ты видишь конструкцию. А я вижу, кто внутри.

– Ксенофонт бы сказал, что мы с тобой два разных прибора, – усмехнулась Августа, вспомнив супруга-инженера. – Один измеряет напряжение, другой – силу тока. А вместе цепь замыкают. – Она осеклась, заметив, как Жоржетта вновь уткнулась в телефон. На экране мелькнул курносый Ефимушка, за ней – смущённый Громов, который, видимо, тоже скучал по сыну. – Как у вас с няней? – тихо спросила Августа.

– Нормально, – Жоржетта убрала телефон и поправила очки чересчур бодрым жестом. – Ефим привыкает. Ерофей Петрович на подхвате, когда вырывается из штаба. Только я почти не вижу, как он растёт. Каждый день новая улыбка – а я её в экране ловлю.

В углу «Самоварчик» мягко дрогнул, словно разделяя её тоску.

Августа помолчала, переваривая информацию. Потом подошла к плите, где Варвара Прокопьевна жарила блины.

– Варвара Прокопьевна, – тихо сказала она. – А вы когда-нибудь видели домовых?

Старушка замерла с лопаткой в руке. Потом медленно обернулась.

– А ты думаешь, почему меня сюда позвали? – спросила она. – Не потому, что я хорошо пирожки пеку. Хотя пеку я хорошо, это факт. А потому, что я их видела. И не раз.

– И какие они?

– Разные, – Варвара Прокопьевна перевернула блин. – Есть домовые-хозяйственники. Они любят порядок. Если в доме чистота – они довольны, если бардак – могут и пошуметь. Есть домовые-защитники. Они оберегают дом от беды. Чувствуют, когда кто-то с плохими мыслями приходит. А есть… – она замолчала.

– Какие? – не удержалась Августа.

– Подвальные. Те, что в подвалах живут и в щелях. Они не всегда добрые. Скорее, равнодушные. Им всё равно, что происходит наверху. Они просто есть. И если их потревожить… могут и разозлиться.

– А наш?

– Наш не подвальный, – твёрдо сказала Варвара Прокопьевна. – Наш – защитник. Я сразу поняла. Он же нас уже оберегает. Иначе почему ни одна система в бункере не сбоит? Почему у всех, кто здесь работает, давление в норме и настроение хорошее? Кроме тех случаев, когда учёные из Москвы приезжают, но это уже не он – это люди.

Августа задумалась. Действительно – за всё время работы с «Самоварчиком» никто не заболел, не поссорился, даже Громов стал реже употреблять военные термины. А вчера, когда она упала в обморок, её накрыли пледом, который взялся неизвестно откуда – в комнате отдыха таких не было.

– Он заботится!? – сказала она вслух.

– А то, – кивнула старушка. – Он же домовой. А домовой – это душа дома. Если дом есть – есть и душа. А если душа есть – она хочет, чтобы в доме было хорошо.

Августа посмотрела на золотистое марево в соседней комнате. «Самоварчик» мирно пульсировал, и в его свечении ей почудилось что-то знакомое. Что-то, похожее на улыбку.

– Ладно, – сказала она, решительно вставая. – Хватит гадать. Будем проверять.

– Что проверять? – насторожился Громов.

– Гипотезу, – ответила Августа. – Если он – домовой, значит, он реагирует на чувства. А если реагирует на чувства – значит, их нужно выражать правильно. Не как на кормёжке, а как… как в гостях у бабушки.

– Предлагаете сделать из бункера коммуналку? – скептически поинтересовался Громов.

– Нет! – улыбнулась Августа. – Предлагаю провести эксперимент. Чисто научный. Мы будем… разговаривать с ним. По-человечески. Не отчёты читать, не показания снимать. А просто говорить.

– О чём? – спросила Жоржетта.

– О жизни. – ответила Августа. – О погоде. О том, что нас волнует. О всём, что приходит в голову. Главное – искренне.

Громов хотел возразить, что это ненаучно, вовсе не системно и собственно попахивает шаманством. Но вспомнил вчерашний обморок Августы, рисунки Радаслава и нетронутый пирожок, который так никто и не съел.

– Хорошо, – сказал он. – Но с одним условием: всё записываем. Каждую минуту. Каждое слово. Анализ потом будет.

– Договорились, – кивнула Августа.

Она подошла к «Самоварчику». Села на пол, скрестив ноги. Рядом пристроился Радаслав. Немного поодаль встали Громов с папкой, Жоржетта с диктофоном и Варвара Прокопьевна с блинчиками на тарелке – на всякий случай.

– Привет, – сказала Августа, глядя на золотистое свечение. – Меня зовут Августа. Это Радаслав. А это наши коллеги. Мы не знаем, кто ты и откуда взялся. Но мы знаем, что ты есть. И мы хотим с тобой дружить.

«Самоварчик» мигнул. Один. Два. Три раза подряд – как будто кивнул.

– Ему нравится – сказал Радаслав. – Он говорит, что тоже хочет дружить. Только не знает, как. Потому что он никогда не дружил с людьми.

– С кем же он дружил раньше? – спросила Августа.

Мальчик закрыл глаза, прислушиваясь. Потом открыл.

– Он говорит, что раньше он был… частью дома. Просто дома. Не людьми, а домом. Дома не дружат. Дома просто стоят.

– А теперь?

– А теперь он хочет научиться.

Августа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха – от осознания. Перед ней сидела не просто сущность. Перед ней был кто-то, кто впервые за своё существование захотел контакта. По-настоящему. Не потому, что его заставили, не потому, что так надо, а потому что решил сам.

– Ну что ж?! – сказала она, протягивая руку к свечению. – Давай учиться вместе.

«Самоварчик» полыхнул теплом. Таким сильным, что Августа на мгновение забыла, где находится. Ей показалось, что она стоит на веранде старого деревенского дома, пахнет яблоками и сеном, а солнце садится за горизонт. И кто-то рядом – невидимый, но родной – говорит ей: «Не бойся. Все хорошо. Мы в безопасности. Я здесь».

Она открыла глаза. В руке у неё оказалось яблоко. Зелёное, свежее, с капельками росы на боку.

– Где… – начала она.

– Он тебе дал?! – сказал Радаслав. – Это подарок.

Варвара Прокопьевна перекрестилась. Жоржетта забыла нажать кнопку на диктофоне. Громов медленно опустил папку и сказал единственное, что мог сказать в такой ситуации:

– Этого не может быть. Мы в бункере на глубине пятнадцати метров. Яблоки здесь не растут.

– Значит, теперь растут, – ответила Августа и откусила кусочек.

Яблоко было сладким. И пахло домом. Настоящим домом – тем, которого у неё не было уже много лет.

«Самоварчик» довольно засветился. А Радаслав улыбнулся и сказал:

– Он говорит, что это только начало.

И все почему-то поверили.

Августа погладила яблоко и вдруг представила, как расскажет об этом вечером Ксенофонту. Как он рассмеётся – сначала недоверчиво, а потом с той тёплой хрипотцой, от которой у неё до сих пор подкашиваются колени. А потом, когда она пришлёт фото яблока, скажет: «Ну вот, теперь у тебя и яблоня подземная завелась. Скоро будем сидр варить прямо в бункере». И от этой мысли на душе стало легко.

Рядом Жоржетта, спрятав телефон в карман халата, подошла ближе к свечению и вдруг, стесняясь, прошептала:

– А ты можешь… показать мне Ефимушку? Просто чтобы я знала, что у него всё хорошо, пока меня нет…

«Самоварчик» не ответил словами, но золотистый свет мягко обвил её плечи, и Жоржетта, всхлипнув, закрыла глаза. Сквозь её слёзы проступила улыбка – самая искренняя за эту неделю.

Громов крякнул, на мгновение утратив военную выправку, и положил ладонь жене на плечо. Августа увидела, как он сжал руку чуть крепче, чем обычно. Даже генералы умеют быть нежными, когда никто не смотрит.

Глава 6. Невербалика для начинающих домоводов

С того самого момента, как в руке Августы оказалось яблоко, выращенное без участия почвы, солнца и здравого смысла, в бункере наступила эпоха, которую Громов впоследствии назвал «Периодом методического помешательства». Хотя, строго говоря, помешательство началось раньше – когда кто-то додумался кормить неведомую сущность печеньем «Юбилейное», но в прейскуранте военных расходов такая графа не предусматривалась.

Громов, Ерофей Петрович, супруг её подруги Жоржетты, высокий, сутулый, с вечно взъерошенными волосами и блокнотом под мышкой, он уже давно перестал быть просто начальником проекта, превратившись в домашнее прозвище «наш генерал от метафизики». Жоржетта, хоть и носила фамилию мужа, в душе оставалась всё той же девчонкой, с которой Августюша когда-то делила сначала стул в детском саду возле окна, а потом и парту в школе. Громов искренне считал себя главным скептиком, но стоило Жоржетте шепнуть ему на ухо новую гипотезу – и он уже стоял с банкой печенья перед «Самоварчиком» или чертил схемы на обоях.

Наутро шестого дня Августа проснулась с ощущением, что за ней наблюдают. Не то чтобы кто-то стоял рядом и дышал в затылок – просто мир вокруг стал чуточку более… внимательным. Лампочка мерцала ровно тогда, когда Августа моргала. Вода в кране текла с лёгким акцентом, как будто извинялась, что не чай. Даже собственное отражение в зеркале слегка запаздывало за движениями – на долю секунды, но достаточно, чтобы заметить, если ты не слеп, как крот, и не занят подсчётом государственных дотаций.