Екатерина Мосина – Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2) (страница 5)

– Записывайте. – машинально сказала Августа, чувствуя, как в груди разрастается странное тепло, не имеющее отношения к физике.

Она закрыла глаза и вспомнила. Дед Петро, бабунька Катюша. Веранда. Яблоневый сад за окном. Пыльные лучи солнца, пробивающиеся сквозь занавески. И она, маленькая, с книжкой на коленях, и дед напротив, читает газету, и пахнет яблоками, и тихо, и хорошо, и весь мир – в этой комнате, и ничего больше не нужно.

«Самоварчик» полыхнул. Ярко. Тепло. Так, что даже лампочки в бункере мигнули.

– Ест, – констатировала Варвара Прокопьевна с удовлетворением. – С аппетитом ест.

– Ничего не ест. – возразил Громов, глядя на нетронутый пирожок. – Никаких изменений материальной базы не наблюдается.

– А вы не на материальную базу смотрите. – посоветовала старушка. – Вы на душу смотрите.

Громов хотел возразить, что душа не является единицей измерения, но вовремя прикусил язык – за три дня работы с сущностью он усвоил, что некоторые законы лучше не проверять на прочность.

Тем временем «Самоварчик» продолжал светиться. Августа открыла глаза и увидела… странное. В углу, где обычно висело золотистое марево, проступили контуры. Смазанные, нечёткие, но контуры. Будто кто-то набросал карандашом рисунок поверх воздуха.

– Вы это видите? – шёпотом спросила она.

– Что именно? – не поняла Жоржетта.

– Контуры. Там. Как будто… – Августа замолчала, подбирая слова. – Как будто он пытается принять форму.

Все уставились в угол. Громов протёр очки. Жоржетта прищурилась. Варвара Прокопьевна перекрестилась по старой памяти.

– Я ничего не вижу … – сказал Громов. – Обычное свечение.

– И я, – подтвердила Жоржетта.

– А я вижу, – неожиданно сказал Радаслав. – Только не то, что мама. Я вижу лицо. Старое. С бородой. Доброе.

– Домовой! – выдохнула Варвара Прокопьевна. – Истинный домовой.

Августа смотрела на контуры и чувствовала, как что-то в её сознании смещается, перестраивается, открывает новые двери. Мир вокруг стал тоньше. Она видела не просто стены бункера – она видела их структуру, слои бетона, арматуру внутри, и сквозь них – пульсирующую паутину чего-то, что было старше бетона, старше бункера, старше всего, что построили люди.

– Мам, – голос Радаслава донёсся как сквозь вату, – у тебя кровь из носа пошла.

Августа машинально провела рукой по лицу. Пальцы стали красными. И в этот момент она поняла, что видит ещё кое-что – «швы». Тонкие линии, расходящиеся по всему помещению, как трещины на старом фарфоре. Швы реальности. Места, где мир сшит из разных кусков, и эта сшивка видна, если знать, куда смотреть.

– Я, кажется, вижу то, чего нет на самом деле. Или етсь?! – спокойно сказала Августа и потеряла сознание.

Очнулась она на диване в комнате отдыха. Над ней склонились три лица: встревоженное Радаслава, озабоченное Варвары Прокопьевны и испуганное Жоржетты. Громов стоял в дверях с аптечкой в руках, напоминая памятник «Неизвестному санитару».

– Что случилось? – спросила Августа, чувствуя, что в носу ватный тампон.

– Августюша, ты упала в обморок, – доложил Громов. – Предположительно, от перенапряжения нервной системы.

– Я видела «швы», если можно так выразится– сказала Августа. – Швы реальности.

Громов замер. Жоржетта открыла рот и забыла его закрыть. Варвара Прокопьевна одобрительно кивнула, как будто услышала, что внучка закончила музыкальную школу.

– Это опять то самое? – осторожно спросил Громов. – Которое мы не можем зафиксировать приборами?

– Которое вы не можете зафиксировать приборами, – подтвердила Августа. – Но оно есть. Я видела. Комната собрана из кусков. Как лоскутное одеяло. И «Самоварчик» сидит на одном из швов.

– На стыке реальностей, – благоговейно прошептала Жоржетта. – Это же… это же…

– Страшно! – закончила за неё Августа. – Это страшно. Потому что если реальность – это одеяло, то кто его сшил? И что будет, если шов разойдётся?

В комнате повисла тишина.

– Мам, – тихо сказал Радаслав, – а «Самоварчик» говорит, что не надо бояться. Он говорит, что «швы» – это не страшно. Это просто… границы.

– Границы чего? – спросила Августа.

– Не знаю, – мальчик пожал плечами. – Он говорит, что ты сама поймёшь. Когда привыкнешь смотреть.

Августа закрыла глаза. Под веками всё ещё плавали очертания «швов» – тонкие линии, дрожащие на грани восприятия. Она чувствовала, что с этого момента её жизнь разделилась на «до» и «после». До того, как она увидела, как устроен мир на самом деле. И после.

– Знаете, – сказала она, открывая глаза, – когда я соглашалась на эту работу, я думала, что самое страшное – это бумажная волокита и отчёты.

– А оказалось? – спросила Варвара Прокопьевна.

– А оказалось, что самое страшное – это когда твой собственный мозг начинает видеть то, чего быть не должно. И при этом ты понимаешь, что это реально. Невидимый мир становится видимым, частично…

– Добро пожаловать, моя хорошая, в клуб! – усмехнулась старушка. – Мы тут все такие. Кто домового в щели нашёл, кто «швы» реальности видит. Главное – чай пить вовремя и пирожками не объедаться.

Громов хотел сказать, что «швы» реальности не являются предметом научного исследования, но вместо этого записал в папке: «Пункт 5. Объект обладает способностью модифицировать восприятие реальности у лиц, находящихся в зоне прямого контакта. Рекомендуется: дальнейшее наблюдение и спокойный режим».

– Спокойный режим. – повторил он вслух. – Это важно.

– Важнее некуда. – согласилась Августа, чувствуя, как в голове медленно утихает звон, а мир возвращается к своим привычным очертаниям.

Из угла донёсся мягкий, тёплый свет. «Самоварчик» одобрительно мерцал. Казалось, он был доволен, что кто-то наконец увидел то, что видел он всегда – тонкую ткань реальности, в которой все мы существуем, как мухи в янтаре, считая, что янтарь – это и есть весь мир.

И где-то на краю сознания Августа услышала не слова, но чувство – одобрение. И улыбку. Безгубую, безликую, но тёплую.

– Он улыбается! – сказал Радаслав.

– Значит, всё правильно, – ответила Варвара Прокопьевна и протянула Августе кружку с чаем.

Пирожок с капустой так и остался лежать нетронутым. Но это было уже неважно. Важно было то, что «Самоварчик» проявил часть невидимого мира для Августюши.

Глава 5. Метод кнута и пряника

На пятый день эксперимента Августа проснулась с ощущением, что её черепную коробку накануне посетили строители и забыли там часть инструментов. Голова гудела, перед глазами всё ещё плавали бледные очертания «швов», а в носу противно зудело – видимо, ватный тампон оставил память о себе.

– Доброе утро, мам, – Радаслав сидел на краю кровати и смотрел на неё с выражением, которое обычно бывает у сорокалетних профессоров, обнаруживших опечатку в диссертации. – «Самоварчик» всю ночь не спал.

– Сущности не спят, – автоматически ответила Августа, пытаясь вспомнить, кто это сказал. Кажется, Жоржетта. Или Громов. Или инструкция по эксплуатации бункера, которую ей вручили в первый день вместе с пропуском и ключами от сейфа.

Рядом в соседней комнате заворочались, там находились Громовы. Жоржетта уже не спала, а листала в телефоне свежие фотографии Ефимушки – их полуторагодовалого сына, который остался по началу дома с няней Екатериной Семёновной, а теперь с ними и няней, потому что вахта в бункере с «Самоварчиком» – была почти что круглосуточной. Августа знала, как Жоржетта переживает разлуку: каждое утро та подолгу смотрела на экран, где Ефимушка тянул ручки к маме, а она лишь гладила стекло пальцами и вздыхала. «Вся в работе, а сердце там, с Ефимушкой», – думала Августа, вспоминая своего Ксенофонта, который сейчас, наверное, возится с котлами на электростанции и шлёт ей смешные стикеры в мессенджер.

– Он не спал, потому что думал, – возразил мальчик. – Он размышлял о тебе.

– Обо мне? – Августа села, чувствуя, как хрустят позвонки. В сорок один год спать на армейском диване – сомнительное удовольствие. – И что же он обо мне думал?

– Что ты видишь неправильно. Ты смотришь на швы, как будто это трещины. А это… – Радаслав замолчал, подбирая слова. – Это как стёкла в витраже. Они соединяют разные куски, но, если убрать оправу, всё рассыплется.

Августа моргнула. В голове что-то щёлкнуло, и она вдруг поняла, что сын прав. «Швы» – не повреждения. «Швы» – это то, что держит мир в целости. Как нитки в одеяле. Без них – дыра.

– Ты у меня гений! – сказала она.

– Нет?! – серьёзно ответил Радаслав. – Просто я слушаю.

– Слушаешь?

– Его. Он же говорит всё время. Просто вы привыкли слушать ушами.

Августа посмотрела на сына с новым чувством. Почти с благоговением.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Пошли завтракать. А потом будем учиться слушать правильно.

В столовой царила атмосфера военного совета. Громов сидел во главе стола, разложив перед собой папки, схемы и – что было новым – детские рисунки. Варвара Прокопьевна колдовала над плитой, Жоржетта нервно перекладывала бумаги с места на место.

– Явка обязательна! – объявил Громов, увидев Августу. – У нас проблема. Вернее, проблема у нас была всегда, но теперь она обрела имя, отчество и размер обуви.

– В каком смысле? – Августа взяла кружку с чаем и села на против.

– В прямом, – Громов развернул один из рисунков. Это был набросок, сделанный Радаславом накануне. На нём был изображён бункер – но не обычный, а прозрачный, со всех сторон пронизанный тонкими линиями. В центре сидел «Самоварчик» – круглое золотистое пятно. И вокруг него – несколько фигур.