Екатерина Мосина – Скучная тётка И Домовой из щели (Скучная тётка: Книга 2) (страница 9)
Августа посмотрела на Громова. Громов посмотрел на Варвару Прокопьевну. Варвара Прокопьевна поправила фартук и сказала:
– Ну что ж. Будет табуретка. Главное, чтобы не пищала.
– А если будет? – поинтересовался Радаслав.
– Тогда хотя бы в такт, по музыкальному так что бы…
И все, кроме сущности, засмеялись. А «Самоварчик» засветился ровным, теплым светом – как настоящий домовой, который нашёл дом.
Глава 8. Эксперимент с последствиями
На следующее утро Громов явился в бункер с чертежами. Это были не просто чертежи – это были чертежи, распечатанные на гербовой бумаге, с грифом «Секретно» и подписью какого-то полковника, которого, по словам Громова, «пришлось убеждать тремя бутылками коньяка и обещанием личной аудиенции у сущности».
– Вот, – торжественно объявил генерал, разворачивая бумагу на столе. – Табуретка. Стандартная. Армейского образца. Согласно ГОСТ 11593-76.
Громов бросил быстрый взгляд в сторону, где за пультом управления сидела Жоржетта. Она уже разворачивала свой планшет, готовясь фиксировать данные, но на мгновение их взгляды встретились, и Громов чуть заметно улыбнулся. Жоржетта ответила коротким кивком – они понимали друг друга без слов, особенно когда дело касалось работы. Впрочем, сейчас её мысли, он знал, были не только о табуретке: о сыне, что с няней, их Ефимушка, и Жоржетта каждые полчаса украдкой проверяла телефон – не прислали ли новую фотографию. Материнство не отпускало её ни на минуту, даже когда она рассуждала о квантовых флуктуациях.
– Семьдесят шестого года? – удивилась Августа, разглядывая чертёж, где каждая ножка была выверена до миллиметра. – Она что, старше меня?
– Стандарт есть стандарт, – назидательно поднял палец Громов. – Табуретка должна быть устойчивой, надёжной и выдерживать нагрузку до ста пятидесяти килограммов. Это вам не какое-то там барокко.
Августа слушала Громова вполуха. Краем глаза она заметила, как из мастерской вышел Ксенофонт, и, не сказав ни слова, встал у неё за спиной, положив руку ей на плечо. Тёплая, надёжная ладонь – она узнала бы её из тысячи.
– А если она выдержит, ну, двести? – поинтересовался Радаслав, сидящий на полу и подкармливающий «Самоварчика» крошками от печенья. – Он же может.
Августа перевела взгляд на сына. Радаслав сидел на полу, скрестив ноги, и сосредоточенно крошил печенье, глядя на сущность с таким серьёзным выражением, какое бывает только у детей, которые уже поняли про жизнь чуть больше, чем следовало бы в их возрасте. Он был светловолосым, как она, но упрямую складку между бровями и манеру задумчиво хмыкать явно унаследовал от Ксенофонта. Августа поймала себя на мысли, что гордится им – и что уверенна в нем, как и в себе самой. Особенно сейчас, когда «Самоварчик» начал пульсировать, словно прислушиваясь к словам мальчика.
Сущность согласно мигнула – раз, другой, третий, словно подмигивая.
– Двести не надо, – отрезал Громов. – Нам нужны верифицируемые параметры. Если табуретка выдержит сто пятьдесят – это научный факт. Если двести – это уже художественный свист.
Варвара Прокопьевна, которая всё это время молча стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, обернулась:
– А может, не табуретку? Может, попросить его стол накрыть? У меня как раз борщ поспел. Представляете: комиссия приходит, а тут – скатерть-самобранка. Вот это я понимаю, результат.
– Борщ – не экспертный показатель, – вздохнул Громов. – Борщ можно сварить. А табуретку из воздуха – нельзя. Во всяком случае, я очень надеюсь, что нельзя.
Августа посмотрела в угол, где «Самоварчик» переливался золотистыми оттенками, словно раздумывая над предложением. Она смотрела на сущность и чувствовала – не умом, а всем своим существом. Это был тот самый дар, который она так и не научилась объяснять словами, но который ни разу её не подвёл. Августа была медиумом не в том смысле, в каком это слово любят в жёлтых газетах. Она просто чувствовала мир чуть тоньше других – слышала то, что не говорилось вслух, видела то, что пряталось за углами реальности. Именно поэтому она первой поняла, что «Самоварчик» не просто аномалия. Что он живой. Что у него есть душа – или что-то очень на неё похожее. И сейчас, глядя на его золотистое мерцание, она ощущала, как он колеблется: не потому, что не может, а потому, что боится ошибиться и разочаровать их.
– А ты как думаешь? – спросила она, обращаясь к сущности. – Справишься?
В комнате повисла тишина. Даже Варвара Прокопьевна перестала мешать борщ. Все уставились на мерцающий сгусток света, который вдруг начал… пульсировать, который всё находящиеся в комнате, давно видели, не все сразу, постепенно, но уже давненько – все его видели… Он пульсировал. Медленно. Ритмично. Словно сердцебиение.
– Он думает, – сказал Радаслав. – Ему нужно время, чтобы понять, что такое табуретка. Он никогда её не видел.
– Как это – не видел? – опешил Громов. – Табуретка – это… ну, табуретка. На которой сидят.
– Он живёт в щели, – напомнил мальчик. – В щелях табуреток не бывает. Там только пыль и иногда монетки.
– Логично, – неожиданно согласилась Августа. – Для него табуретка – абстракция. Как для нас – пятое измерение.
– Я бы с пятым измерением не сидел, – проворчал Громов. – Спина заболит.
«Самоварчик» мигнул ярче. Потом ещё раз. И вдруг в центре комнаты начал формироваться силуэт. Сначала это было просто пятно – дрожащее, полупрозрачное, словно сгустившийся туман. Потом пятно обрело форму: четыре ножки, сиденье, спинка.
– Минуточку, – сказал Громов, вглядываясь. – А почему со спинкой? Я же просил табуретку. Табуретка – это без спинки. А это – стул.
– Он решил, что так удобнее, – пожал плечами Радаслав.
Стул материализовался полностью. Он был деревянным, тёплого медового оттенка, с резными ножками и мягким сиденьем, обтянутым тканью в цветочек. Самый обычный деревенский стул – из тех, что стоят на кухнях у бабушек, пахнут деревом и воспоминаниями.
– Очень мило, – оценила Варвара Прокопьевна. – Прямо как у моей тётки в Тамбове.
– Это не табуретка! – возмутился Громов. – Я просил табуретку! Армейского образца!
– Армейские табуретки неудобные!? – сказал Радаслав. – Он считает, что вы заслуживаете удобства.
Громов открыл рот, закрыл, потом подошёл к стулу и осторожно сел. Стул не скрипнул. Не шатнулся. Он стоял твёрдо, как вкопанный, словно простоял здесь всю свою деревянную жизнь.
– Удобно, – признал генерал. – Чёрт возьми, очень удобно. Спина не болит. Даже настроение поднялось.
– Он ещё и настроение поднимает, – заметила Августа. – Целый стул, а не просто мебель.
Варвара Прокопьевна подошла, пощупала обивку, понюхала.
– Пахнет лаком и… – она замялась. – Ванилью. Стул пахнет ванилью.
– Может, он просто печенье ел, – предположил Громов, но без особой уверенности.
– А ты попробуй его сдвинуть, – предложил Радаслав.
Громов попытался сдвинуть стул. Стул не двигался. Он стоял так, будто его приклеили к полу. Генерал нажал сильнее – ноль реакции.
– Тяжёлый, – констатировал он. – Очень тяжёлый.
– Он не тяжёлый, – поправил мальчик. – Он решил, что будет стоять здесь. Пока кто-нибудь не попросит его подвинуться.
– А если я сейчас громко попрошу?
– Попробуйте.
Громов прокашлялся и сказал командным голосом:
– Стул! Ко мне!
Стул не сдвинулся.
– Он реагирует исключительно на вежливость, – пояснил Радаслав. – И на чувства. Если вы его попросите с любовью – он придёт.
Громов посмотрел на стул. Потом на Августу. Потом снова на стул.
– Я генерал Российской армии!!! – сказал он с достоинством. – Я не буду просить стул с любовью. Я лучше прикажу.
– Приказывайте, – пожал плечами мальчик.
Громов приказал. Стул не шевельнулся. Громов попросил. Стул не шевельнулся. Громов произнёс: «Пожалуйста, дорогой стульчик, будь так любезен, подойди ко мне» – и стул плавно, грациозно скользнул к нему по полу, остановившись ровно в тот момент, когда генерал уже собирался сесть, но передумал и чуть не рухнул на пол.
– Всё, – сказал он, выпрямляясь. – Я понял. У нас теперь живая мебель. Что дальше? Сапоги-скороходы?
– А что, хорошая идея, – задумчиво протянула Варвара Прокопьевна.
– Нет! – хором закричали Августа и Громов.
Громов обернулся к Жоржетте, и она, оторвавшись от планшета, коротко улыбнулась ему. Их связь была тоньше, ближе, острее всего на свете – они встретились ещё в академии, когда оба мечтали перевернуть науку, и с тех пор не расставались. Даже Ефимушка, появившийся около почти уже двух лет назад, не разлучил их, а только сделал команду крепче. Жоржетта, несмотря на недосып и вечный список дел, ни за что не променяла бы эту жизнь: работу, мужа, сына и странную, нелепую, но такую родную компанию людей, собравшихся вокруг светящегося чуда в углу. Она поймала взгляд Августы и подмигнула ей – подруги, они прошли через столько, что никакая аномалия не могла их напугать. Разве что заставить смеяться до слёз – и то в хорошем смысле. «Самоварчик» весело замигал, и в углу, рядом с его основным местом обитания, зацвел ещё один одуванчик. Маленький, пушистый, но на этот раз – в горшке. Которого до этого там не было.