Екатерина Морозова – Культ. Пробуждённые (страница 7)

— Слушай, завали! Это нормальные девчонки, не марухи! Людка — соседка моя, с детства как сестра младшая. И подружки у неё все приличные девчата. Понял? — ещё раз убедительно повторил Лопухин.

Жора примирительно выставил ладони вперёд:

— Всё, всё, я понял!

Вечер продолжался. В конце концов все напились до беспамятства. Соседи ушли к себе. Маша оказалась самой стойкой, и когда её подруги расползлись по комнатам, чтобы проспаться, стала собирать грязную посуду на веранде и таскать её в летнюю кухню. Она не хотела оставлять всё на утро. Любила просыпаться в чистоте и свежести.

На столе оставались только грязные рюмки и фужеры, и Маша с предвкушением скорого отдыха вышла из летней кухни, потягиваясь и зевая. В это время за столом на веранде она увидела Жору, выливающего остатки водки в рюмку.

В конце августа Маша поняла, что с ней что-то не так. Последнюю неделю её сильно тошнило по утрам, она реагировала на запахи, особенно на чеснок. Стала нервной и плохо спала. Мать и отец, с которыми она жила в одной комнате в коммунальной квартире, ничего подозрительного за дочерью не замечали. Маша пошла в больницу.

— У тебя три недели беременности! И у тебя двойня! — строго объявила очкастая врачиха с бородавкой на подбородке. — И, конечно, не замужем?

Маша не знала, что ответить. В ту июльскую ночь на даче она не смогла спастись от Жоры. Она очень старалась забыть и его ужасный запах изо рта, и цепкие лапы, которые задрали ей прямо на веранде подол платья, и его зловещий шёпот: «Можешь даже не орать! Все уже отрубились! А я вот могу тебя вилкой в глаз пырнуть!» Маша вытерпела. На следующий день она уехала из Стрельни с первой электричкой. Подруги звонили потом ей домой, беспокоились. Казалось, всё уже позабыто... А тут беременность...

— Так замужем ты или нет? — повторила докторица.

— Нет, я не замужем... — растерянно ответила Маша. Двойня! Слово пульсировало пушечным залпом в ушах, било по голове кувалдой.

— На аборт я тебе не могу дать направление, показаний нет! Придётся рожать! — припечатала врач.

Сознаться родителям было страшно. Предсказуемо разразился страшный скандал. Орали все. Отец схватился за ремень, замахнулся. Маша сжалась, но тот в сердцах бросил ремень на пол. Беременная же... Как можно было подготовиться к рождению двойни и жить потом в шестнадцатиметровой комнате всем вместе, впятером, было непонятно. Однако всё стало ещё хуже в октябре. На обследовании у детей заподозрили патологию развития. Маша рыдала дома в подушку. Родители с ней не разговаривали. Как и соседи, которые, конечно же, мгновенно узнали про скандал в семье Стукалиных. Стены в пролетарской коммуналке тонкие. Известие о том, что в тринадцатикомнатной квартире вот-вот появятся сразу два младенца, которые не будут давать спать всем в ближайший год, настроения не прибавляло. Всего в этой коммуналке на Большой Монетной жили сорок пять человек.

Близнецы родились недоношенными в конце марта 1970 года. Два мальчика. Хиленькие, синюшного цвета. У одного не раскрылся глазик. Маша молилась богу о том, чтобы они умерли в роддоме «под колпаком». Её родители не навещали дочь и, вероятнее всего, тоже очень надеялись, что Маша вернётся домой одна. Но советская медицина творила чудеса. Мальчиков всё же выходили и позволили набрать нужный вес. В конце апреля Машу Стукалину и её сыновей вытолкали на крыльцо роддома, залитое ярким солнцем. За внуками приехал хмурый дедушка. Мать приготовила угол для внуков, огородив кровать дочери, стоящую в углу, ширмой, и установив там одну большую люльку.

— Таз новый для купания висит над дверью, красный, — хмуро сказала новоиспечённая бабка и ушла на ночную смену. Отец ковырял в гараже свой «Москвич».

В девять вечера матери Маши позвонила на работу соседка Роза. Машу увезли в милицию. Она только что утопила своих сыновей в тазу. Соседи, услышав крики и странную возню, выбили дверь в общую ванную, где Маша заперлась вместе с детьми.

В мае Марию Стукалину приговорили к двенадцати годам колонии и отправили отбывать наказание в Мордовию. А в декабре 1978 года родители Маши получили извещение от начальника лагеря о том, что их дочь получила ещё пятнадцать лет наказания за соучастие в убийстве надзирателя при попытке побега.

15 июля 1997 года Маше Стукалиной исполнилось сорок восемь лет, а в сентябре она вышла за ворота исправительно-трудового лагеря, проведя там последние двадцать семь лет жизни.

***

Глава 3. Дыра в груди

Петербург, 2019 год

Герман Наумов подстроил встречу с Олей. В её социальных сетях он увидел анонс публичной встречи в одном из лекториев у метро Адмиралтейская. Приехал туда за полчаса до окончания. Заглянув через стеклянную дверь в зал, он сразу же увидел Олю. Германа бросило в жар. Пока он планировал эту встречу, репетировал приветствия, мимику, жесты, он держался. Но стоило только увидеть её и осознать, что через полчаса он подойдёт к ней вплотную, коснётся руки...

Возле лектория стояли уютные низкие диванчики весёленького оранжево-фиолетового цвета. Герман присел на один из них и не сводил взгляда с двери. До окончания лекции Ковровой оставалось пятнадцать минут. Они тянулись медленно и болезненно. Снова и снова в голове Наумова всплывала та омерзительная сцена, когда его отец отговаривает их «спешить с ребёнком и с бракосочетанием». Снова и снова он видел перед собой глаза Ольги, в которых плескались презрение и брезгливость. Он не смог тогда защитить ни её, ни их ребёнка. Интересно, какого пола он был... Может, мальчик? Которому сейчас уже было почти пятнадцать лет.

Герман вздрогнул от удара двери о стену. Из лектория неспешно выходили молодые женщины с задумчивыми лицами. Он встал на цыпочки и, вытянув шею, посмотрел поверх толпы. Ольга всё ещё была в зале. Пора! Он подождал, пока женщины разойдутся, и лёгкой походкой пошёл будто бы мимо лектория в сторону узкого коридора. Сердце его бешено колотилось. Проходя мимо двери, Герман замедлил шаг и будто бы невзначай бросил взгляд внутрь. И тут же из двери сделала шаг вперёд Оля. Они столкнулись лоб в лоб, и Герман машинально обхватил женщину за плечи. Он посмотрел в её карие глаза с жёлтой радужкой и потерял дар речи.

— Герка! — воскликнула Оля и обняла его за шею. — Неужели это ты?

— Оля? Оля! — в тон ей ответил Наумов и прижал к себе сильнее.

Они сидели в кафе неподалёку от метро, обедали и разговаривали. Никакого напряжения, которого так боялся Герман, не было. Оля, казалось, вовсе не злилась на него.

— Надо же, я и не знал, что ты такой популярный психолог, Самойлова! — очень правдоподобно соврал Наумов. — И у тебя есть какой-то научный центр или что? Не совсем понимаю просто специфику, прости!

— Я давно уже не Самойлова, а Коврова. Мой муж Олег Ковров тоже психолог. Но мы не работаем вместе. Никакого центра у меня нет. Я даю лекции в залах города, веду группы! Но всё впереди, может, и будет центр, — улыбнулась Оля.

— Ах, вот оно что... — замялся Герман. — А я бы проинвестировал какой-нибудь перспективный научный стартап. Если будут мысли, то сообщай! Кстати, у меня есть приличный участок под Всеволожском. Там кое-какие постройки и жилой дом. Это я так, к слову. Может пригодиться... — Герман отвёл глаза от Оли и принялся разрезать стейк.

Коврова рассеянно кивнула и тоже увлеклась едой в своей тарелке. Поддавшись первому порыву при встрече с бывшим возлюбленным, теперь она не знала, как себя вести. Пыталась казаться расслабленной, но внутри себя уже горько сожалела о том, что так легкомысленно согласилась пойти обедать с Геркой. О чём можно было говорить спустя столько лет с мужчиной, который заставил тебя сделать аборт? О погоде?

— Такая слякоть... Ноябрь, а уже все улицы в новогодних огоньках! — махнул Герман вилкой за окно, жуя стейк. По улице под проливным дождём бежали продрогшие люди. — А в Москве сейчас вообще чуть ли не в сентябре наряжают город, знаешь...

***

Москва, 2019 год

Олега впервые пригласили выступить в Москве с лекцией о теории перехода. Ковров больше не нервничал, он не боялся скептиков или разоблачения. Он окончательно понял, что большинство людей сейчас настолько больны и измучены невыносимой реальностью, что отчаянно ищут для себя лекарство, которое поможет им забыться. Удивительно, но люди хотели одновременно невозможного, несочетаемого, противоречащего нового порядка вещей и смыслов. На лекциях Ковров рассказывал про «матричное устройство мира»; «новый мир D», куда перейдут только пробуждённые; про то, как пробудиться; про то, как отречься от суеты и отживших сценариев жизни... За отдельную плату после лекций в отдельном помещении Ковров проводил диагностику «душевной готовности» слушателя, который приходил к нему после лекции в индивидуальном порядке, к переходу в мир D.

«Теория перехода», придуманная Ковровым за четыре дня, пока он попивал чай на своей кухне, принесла за полгода уже три миллиона рублей чистой прибыли.

При этом Олег всё же старался приносить людям пользу и помогал им разбираться с некоторыми действительно болезненными и существующими, а не надуманными проблемами.

— А что для вас курение? Почему вы курили столько лет? — Ковров передал микрофон в руки женщине лет сорока, которая сидела во втором ряду. — Давайте поговорим про курение! Это важно! Если поймёте, зачем действительно вы курите, то сможете легко бросить прямо сегодня. — Он обернулся к залу и пригласил всех внимательно выслушать выступающую.