Екатерина Морозова – Культ. Пробуждённые (страница 9)
— Оля, я не могу принять такой подарок от твоего бывшего! Ты с ума сошла? За кого ты меня принимаешь? У нас есть деньги, мы ещё немного подкопим и купим землю! — возмущался Ковров, слушая в который раз за две недели увещевания супруги. — Это исключено!
Психолог остановилась перед мужем и упёрла руки в бока.
— Хорошо! А если он сдаст нам эту землю и дом по рыночной цене? Тебе будет спокойнее платить за аренду?
— Я не понимаю твоей спешки, Оля! Ты даже не видела ещё этот участок! А уже мысленно построила на нём хрустальный дворец и мост! — строго сказал Ковров. — И я был бы тебе очень признателен, если ты мне всё же расскажешь, откуда он взялся этот Герман спустя столько лет? Как из-под земли выпрыгнул! Я всех твоих поклонников знаю пофамильно! Такого среди них нет!
— Мы встречались в студенчестве! Совсем недолго! Это неважно, Олег! — раздражённо махнула рукой Ольга.
— Нет, это важно! Потому что просто так спустя столько лет «просто бывшие» не объявляются и не предлагают гектары элитной земли в Ленобласти!
— Он мне немного задолжал за то, что постоянно списывал! — натужно рассмеялась Коврова. И Олег ей не поверил. — Давай так! Я сама поеду с Наумовым посмотреть этот участок, а потом всё тебе расскажу! Понимаю, что тебе не хотелось бы встречаться с моим... поклонником из юности! — припечатала она в конце.
В это время Олегу позвонила Регина Панченко.
— Регина, да, здравствуй! — тон Коврова моментально поменялся и стал тихим, бархатным, чуть рассеянным.
— Олег Романович, мы можем сегодня встретиться? Мне очень нужна сессия! — попросила Панченко.
— Регина, следующая сессия в среду. У меня все дни забиты и сегодня совершенно некуда тебя вписать... — начал оправдываться Ковров.
Ольга стояла рядом и прислушивалась к разговору мужа с пациенткой-блогершей. Регины стало в их жизни чрезвычайно много.
— Олег Романович, я согласна даже в машине переговорить, если это возможно. Вы же наверняка куда-то будете ехать... Или хотите, я вас отвезу куда-нибудь? — упрашивала Панченко.
В итоге Олег сдался и пообещал позже прислать ей сообщение с геолокацией.
— Олег, у тебя обострился синдром спасателя или ты влюбился в Регину? — в лоб спросила жена.
— Что ты такое несёшь? — Ковров встал с дивана и немного засуетился по гостиной. — Во-первых, она платит за каждую сессию. Во-вторых, я черпаю просто бесценный материал и надеюсь, что хотя бы на будущий год допишу диссертацию! Я же не собираюсь всю жизнь рассказывать людям про несуществующую теорию перехода, Оля! Я хочу заниматься наукой! И ты, кажется, тоже хотела ей заниматься!
— Да, Олег! Я тоже хочу заниматься наукой! Знаешь, где-нибудь на веранде нашего дома в жаркой Италии. Попивая лимончелло и закусывая пиццей из дровяной печи! — горячилась Коврова.
— Мы и занимаемся! — не впопад ответил Олег. — И Регина платит деньги, и она разрешает брать её истории в архив...
— Так я еду с Наумовым смотреть участок? — рявкнула Ольга.
— Да! И не надо так орать! — Ковров вышел из гостиной быстрым шагом.
Ольга посмотрела ему вслед и покачала головой. После того как Регина впервые побывала у него на приёме, он стал сам не свой. С каким запросом пришла блогерша, он не сказал, сославшись на этику. Жена повертела пальцем у виска и потребовала всё рассказать. Ковров отказался. Но добавил, что будет продолжать работать с Панченко, потому что в ней содержится «бесценный патологический материал и дискурс». Точно влюбился, решила Ольга. Такое бывает между врачами и пациентами. Но это проходит.
Через два часа Герман Наумов вёз Ольгу смотреть участок.
***
Москва, 2019 год
На операционном столе лежала очень худая обнажённая девушка. Глаза её были закрыты, а запястья и щиколотки привязаны ремнями к поручням. Кожа была похожа на мрамор с серыми и голубыми прожилками. Длинные пепельные волосы свисали со стола и доставали почти до пола операционной.
Тимур Иванов стоял возле стола со скальпелем в руках. Голый и в резиновом фартуке. Он сделал шаг по холодной плитке навстречу девушке и чуть сморщился. Но склонившись над ней, тут же почувствовал сильное возбуждение. Врач погладил рукой её щёки и пухлые губы. Скальпель сверкнул в руке. В это время девушка открыла прозрачные глаза, и Тимур увидел в них отражение: человек с красной кожей, дьявольскими рогами и с ножом в руке. Девушка завизжала, а Иванов сделал мощный и глубокий надрез скальпелем от её горла и до пупка. Хлынула кровь...
Доктор Иванов подскочил на кровати, обливаясь ледяным потом и стуча зубами. Снова этот сон. Снова приступ спустя всего месяц. Промежутки становятся всё короче, это плохо. Тимур пошёл в кухню, открыл холодильник и достал бутылку водки. Сделал два мощных глотка и, стукнув бутылкой по столешнице, прислонился лбом к дверце навесного шкафа.
Сон, в котором Тимур разрезает плоть живой девушки-пациентки, снился ему уже более пяти лет. Как психиатр Иванов понимал, что с ним говорит его бессознательное и
Тимур полез в ящик стола и вытащил пузырёк с таблетками. Проглотил три, запив мощным глотком водки. На часах, которые мигали зелёным светом на микроволновой печи, было четыре утра. Тимур понял, что ему уже не уснуть. На работу нужно было вставать в шесть. Он потёр лицо ладонями и, открыв настежь окно, впустил в кухню холодный декабрьский воздух.
***
Петербург, 1997 год
Уехав из Ленинграда в 1970 году и вернувшись в 1997-й уже в Санкт-Петербург, Маша Стукалина решила попытать счастья и узнать, кто живёт в её квартире на Петроградке. За все эти годы в лагере она не получила ни одного письма от родителей или подруг. Вероятнее всего, родители уже умерли. Оказалось, что квартира на Большой Монетной давно была расселена. И сейчас в бывшей тринадцатикомнатной коммуналке жил классический «новый русский» того времени. Вместо старенькой деревянной, подбитой и подлатанной двери, за которой скрывался раньше коммунальный рай, теперь стояла солидная металлическая. На косяке мигала красным огоньком камера наблюдения. Чуть ниже висела латунная табличка, на которой было выгравировано: «Семья господ Карасёвых».
Почти за тридцать лет Ленинград изменился до неузнаваемости. Конец девяностых – эпоха кризисов и возможностей. А фактически разгул преступности, разруха, инфляция, передел власти, наркомания, проституция, спекуляция, блеск и нищета классической ленинградской интеллигенции, коррупция... Город-герой, отбившийся от фашистов в войну, не смог устоять под натиском капиталистической пропаганды. Питер был заклеен рекламой японской техники, американских бургеров, немецких машин, индийских духовных общин, китайских технологий и всевозможных финансовых пирамид... На Невском вперемешку с «Жигулями», «Москвичами» и «Волгами» ползли «Ауди», «Мерсы», «БМВ», «Тойоты», за рулём которых сидели «быки», одетые в малиновые пиджаки и с толстыми золотыми цепями на шеях. Из ресторана в ресторан на Невском порхали в поисках клиентуры проститутки – эти были классом ниже, чем те, которые работали в отелях. Разодетые в дешёвые блестящие короткие платьица, курточки, туфли на огромных каблуках, в сетчатых колготках, они курили, стоя у входа в новые «очаги культуры», матерились, приставали к проходящим мужчинам и втаптывали в асфальт ногами высосанные до фильтра хабарики с красными отпечатками их губ. «Обводный канал на гастролях в центре» — сказала сама себе Маша.
Она смотрела на город безумными глазами: была и очарована, и напугана одновременно такими разительными переменами. Ночевала на вокзалах. Несколько раз у неё проверяли документы милиционеры, и она, краснея от стыда, показывала справку об освобождении. Деньги, которые Маша заработала в колонии, стремительно заканчивались. Да их и изначально было немного. Маша покупала себе дешёвые пирожки у метро и жидко заваренный цикорий, который продавали на разлив под видом приличного кофе. Гуляла по осеннему Питеру, заглядывая во все любимые уголки города. Улыбалась, глядя на туристов, обалдевших от тёплого сентября. Передразнивала чаек, махала рукой корабликам, идущим по рекам и каналам, обнимала руками колонны Исаакиевского собора. На Конюшенной купила шесть пышек и проглотила их почти не жуя. Все двадцать семь лет каждую ночь Стукалиной снился родной город. И выжила в лагере она по одной причине. «Дух ленинградца невозможно сломить даже в оккупацию, даже в концлагере, даже в газовой камере!», — так говорила учительница истории Нинель Феликсовна, которую её бывшая прилежная ученица, а потом и зечка с отрицательной характеристикой, Маша Стукалина очень любила и часто вспоминала.
Отгуляв «дембельскую» неделю, Маша немного протрезвела от встречи с городом и поняла, что пора устраиваться на работу. Пора устраивать жизнь. Если это вообще ещё не поздно было сделать женщине на сорок восьмом году жизни, отмотав почти тридцать лет сроку в исправительной колонии за убийство двух своих новорожденных детей.