Екатерина Морозова – Культ. Пробуждённые (страница 10)

Стукалина нашла адрес городского центра занятости. В маленькой конторке с потрескавшимися стенами под портретом президента сидела женщина в серой вязаной кофте. На её столе лежали несколько картонных папок с замызганными тесёмками.

— А какое у вас образование? — равнодушно спросила служащая Машу.

— Я не успела закончить медицинское училище. Тут вот такая ситуация... — Маша покраснела и показала справку об освобождении.

После этапа из изолятора в лагерь Стукалина почти сразу попала на работу в медчасть. Начальница отряда, разбиравшая дела новых зека, пожалела молодую девчонку.

— Уколы умеешь делать? Системы ставить? Клизмы? — спросила она Машу. Та кивнула.

Но после того, как Маша и две её подельницы убили конвоира из его табельного оружия при попытке побега из ИТК, в медчасть её назад не вернули. Суд состоялся прямо в колонии, новый приговор зачитали там же. Стукалину отправили сначала на полгода в штрафной изолятор, а потом перевели в общий цех рядовой швеёй. До конца своего срока Маша шила рукавицы, фартуки, косынки и спецовки для советских заводов и фабрик. В середине девяностых правда заказов стало кратно меньше – государственные предприятия медленно умирали по всей стране вслед за самой страной Советов.

Увидев справку об освобождении и количество лет, которое Стукалина провела за колючкой, женщина слилась со своей серой кофтой.

— Извините, ничем не могу вам помочь! — процедила она и отвернулась от Маши.

Неспешно идя по Васильевскому острову к Неве, Маша повернула голову и увидела оптимистичную табличку на двери старинного, обшарпанного дома: «Психиатрическая больница номер семь». Ниже приколотая скрепкой бумажка: «Требуются санитарки с проживанием!». Стукалина смело толкнула дверь и вошла в лечебницу.

***

Петербург, 2019 год

Герман застал отца на кухне. Тот жарил блины и заворачивал в них мясной фарш.

— О, ты вовремя! — радостно воскликнул Алексей Германович, ставя блюдо с блинами на обеденный стол. — Мой руки!

— Отец, я ездил во Всеволожск. — Герман сел и, сложив руки как первоклассник, посмотрел на Наумова-старшего.

— И что ты там делал? — отец весело перевернул поджаренный блин на другую сторону, подкинув его на сковороде.

— Я возил туда Ольгу. Принял решение передать ей этот участок. Она и её муж построят там свой психологический центр.

Наумов-старший повернулся к сыну.

— Ты куколд у меня что ли, сынок? Куколд-меценат?

Герман потянулся за блином, который лежал перед ним на тарелке, но отец отодвинул от него блюдо.

— Послушай! Твоё гипертрофированное чувство вины перешло уже все границы! — строго сказал Алексей Германович. — Тебе надо обследоваться! Это называется гиперфиксация!

— Ты не понимаешь! Мне снится этот ребёнок! То девочка, то мальчик! — вскричал Герман. — Мне снится то младенец, то школьник, то подросток... И везде рядом с ним Ольга. Онемевшая, заплаканная, в чёрном платке! Я не могу так больше! Мне нужно было с ней увидеться, поговорить и как-то загладить вину! — не унимался сын, выкрикивая это и глядя отцу в глаза.

— Увиделся? Поговорил? — стукнул кулаком по столу Наумов-старший так, что подпрыгнуло блюдо с блинами, а из белого фарфорового молочника с нарисованной золотом коровкой выплеснулись сливки.

Герман вскочил из-за стола и забегал по огромной кухне.

— Да, да, да! Я увиделся с ней! Я хочу, чтобы она простила меня! И только тогда я смогу простить себя! И тебя! И она захотела разговаривать со мной! Захотела! И мы пообедали! Потом я предложил этот участок... Как инвестор! — он нервно потирал ладони.

Наумов-старший схватился за голову, поставив локти на обеденный стол. Лучше бы Герка вообще ничего ему не рассказывал! Он не считал его деньги и имущество. Но сейчас отцу было не по себе. Алексей Германович видел, что одержимость его сына Олей Самойловой была уже патологической.

— Но и это ещё не всё! — немного успокоившись, сказал Герман. — Отец! Ты должен меня выслушать и понять! Ты тоже виновен в убийстве нашего ребёнка! И ты должен принять участие в искуплении нашей общей вины!

— Герман! Какой вины? В чём я виноват? В том, что не дал сломать тебе жизнь? В её животе не было ещё никакого ребёнка, это был зародыш! — отмахнулся в очередной раз от сына Наумов. — Пожалуйста, уйди! Не надо мне рассказывать про эту женщину и свои сны! Ты сошёл с ума и хочешь свести с ума меня!

— Я отдал Ольге участок, а ты дашь ей десять миллионов на строительство помещений! — отрезал Герман. — Она не может иметь детей! Поэтому должна получить возможность хотя бы заниматься любимым делом, отец! Отец! — он с тревогой посмотрел на Наумова-старшего.

Алексей Германович застыл, облокотившись на один локоть, и схватился за сердце. Он смотрел на сына и хватал воздух ртом. Губы его синели, а глаза западали. Отец попытался протянуть правую руку сыну, а тот не успел её подхватить. Наумов-старший упал лицом в стол. От удара опрокинулся молочник с нарисованной золотой коровкой. Лужица сливок потекла по красной скатерти на пол.

***

Глава 4. Мышиный оскал

Петербург, 2020 год

В январе не успели отгреметь куранты, как во всём мире заговорили о новом странном вирусе, который быстро разносился по планете, оставляя за собой кровавый шлейф из жертв. Люди умирали от болезни, которая поражала органы дыхания, предварительно лишив заболевшего обоняния и вкуса. Смерть от удушья — страшный конец. Официальной версией возникновения вируса стала заражённая в лабораторных условиях китайская летучая мышь. Нулевой пациент был обнаружен якобы в Ухани. Дальше версии разнились. По одной — эту заразную мышь он съел и получил инфекцию. По другой — мышь сама напала на человека и укусила его, заразив ядовитой слюной. Но, как говорится, уже неважно, «кто у кого украл ложки, если осадок остался».

К марту международные организации заговорили о полноценной пандемии. Врачи со всего мира начали искать вакцину, которая поможет избежать заражения, и лекарство, которое будет ускорять выздоровление уже заражённых. А пока страны закрывали границы, устанавливали пропускные посты внутри городов, вводили комендантские часы, пропуска и графики работы социальных учреждений. В один момент почти всё население планеты посадили на карантин под замок. Нарушение самоизоляции наказывалось штрафами. Улицы Петербурга опустели, а палаты стационаров распирало от числа поступающих. В конце года власти города примут решение построить новые мобильные стационары из-за того, что имеющиеся больницы не справились с трафиком пациентов. Самым ходовым товаром, кроме молока и хлеба, стали санитайзеры, медицинские маски и резиновые перчатки. На улицу следовало выходить только «со средствами защиты». Хотя от беспечных шатаний по городу Смольный просил воздержаться. Уважительными причинами для выхода во время самоизоляции были поход в магазин, аптеку или выгул собак. Собаки, жившие в семьях, где было несколько взрослых, через неделю на самоизоляции при слове «гулять» начинали прятаться.

— Президент объявил последнюю неделю месяца нерабочей! С сохранением заработной платы! До начала апреля! Сейчас — середина марта! — крикнул Олег из гостиной. Ольга варила кофе на кухне. Выглянув, она поджала губы, бросив взгляд на телевизор, где транслировали новости.

— Неделя — это ерунда... Отдохнут немного граждане от офисов. С семьёй пообщаются, потом активнее на психотерапию будут записываться! А там глядишь, и на апрель, и на майские продлят карантин! Главное начать, а потом войдут во вкус!

— Оля, ты такая эмпатичная! — хохотнул Ковров. — А ведь с непривычки дома находиться неделю с семьёй, орущими детьми и престарелыми родственниками — это действительно опасно для психики! Или месяц!

— А я тебе про что говорю! Надо сейчас выпустить быстро гайд по этой теме и сделать акцию на сессии. Мы будем работать онлайн и заработаем ещё больше, поверь! — Оля небрежно махнула рукой. — И ещё нам нужно будет поехать завтра во Всеволожск, дорогой. Звонил прораб.

***

Когда в прошлом ноябре Герман Наумов предложил передать в безвозмездную аренду участок земли в области, Ольга не стала долго сопротивляться. Она понимала, что Герман чувствует себя очень виноватым перед ней. Говорить о своих многолетних переживаниях мужчине было трудно, но пока они ехали в машине, Наумов всё же не выдержал:

— Оля, прости.

— Герман, прошло много лет... — Коврова отвернулась от него и смотрела, как за окном мелькает мокрая, грязная дорога. С неба летел мелкий пушистый снежок, но таял, даже не успев приземлиться на асфальт.

— Скажи, у тебя с Ковровым нет детей, потому что вы не хотели, или потому что ты больше не можешь иметь детей? — прямо спросил Наумов.

— Герман! Ты совершенно бестактный! — вспылила Ольга. — Как можно спрашивать о таком?

— Я имею право спрашивать о таком, потому что я виновник твоих бед. Только я, — ответил Герман, не отрывая взгляда от дороги.

Коврова повернулась и несколько секунд внимательно смотрела на строгий профиль Германа. Он был таким всю жизнь: прямым, собранным, конкретным, негибким, но в то же время ранимым. Когда-то она его действительно очень любила. Они могли разговаривать на любые темы часами. Герман всегда имел свою неповторимую точку зрения и яростно её отстаивал. Оля всегда с ним соглашалась, чтобы не накалять обстановку. А ещё Наумов был предельно честен. Иногда говорил о таких вещах, о которых вслух как будто неудобно, но... Герман говорил то, что думал. И делал то, о чём говорил. Был решительным и самостоятельным. Но при этом абсолютно зависел от мнения своего отца Алексея Германовича. Он любил его слепой сыновней любовью и слушался беспрекословно. Ольга хорошо помнила мать Германа — Елизавету Петровну, искренне её любила и горевала от столь раннего и внезапного ухода умной и доброй женщины. А вот Алексея Германовича Оля Самойлова боялась. И, как выяснилось, не зря.