Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 6)

Священник начал читать молитвы.

Я не слушала его. Я изучала Николаса боковым зрением, тем неуловимым женским взглядом, который мужчины не замечают, даже когда он буквально прожигает в них дыры.

Седые волосы на висках.

Это было первое, что я заметила, когда приблизилась. Ему было тридцать два — я знала это из брачного договора, где возраст жениха указывался с маниакальной точностью. В тридцать два года у нормального мужчины не бывает седины на висках. У моего отца первая седина появилась в сорок пять. У дяди Артуса — в пятьдесят.

Но у Николаса виски были густо посеребрены, как у человека, пережившего не одну войну, не одну потерю, не одно горе. Проклятие, подумала я. Оно ест его. Живого. Старит его изнутри, и седина — только первая примета. Что дальше? Сморщенная кожа? Слепые глаза? Остановившееся сердце, которое всё ещё бьётся, потому что проклятие не даёт ему умереть?

Он должен был нравиться мне таким.

Больным. Уставшим. Полумёртвым.

Легче ненавидеть того, кто выглядит как живой мертвец.

Но почему-то седина на его висках заставила моё сердце сжаться.

Глупость. Жалость. Остатки тех чувств, которые я должна была выжечь в себе ещё вчера.

Я отвела взгляд.

— Будете ли вы, леди Азалия де Файервид, брать в мужья графа Николаса Бейвуда… — Священник бубнил слова, которые миллионы женщин произносили до меня, и миллионы пожалеют после.

— Буду, — сказала я.

Слишком быстро.

Я знала это. Я специально ответила раньше, чем он закончил вопрос, чтобы показать — мне всё равно. Это формальность. Сделка. Контракт между двумя домами, который скрепляется не любовью, а подписями и печатями.

Николас бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах снова мелькнуло что-то — на этот раз, кажется, удивление.

— А вы, граф Николас Бейвуд, берёте ли в жёны…

— Беру, — перебил он священника так же, как и я.

Мы оба сделали это.

Оба показали, что церемония для нас — пустая формальность.

Оба солгали, потому что я знала — для него эта церемония была вопросом жизни и смерти. Моей смерти.

Священник растерянно замолчал, перелистывая молитвенник. Он явно не ожидал, что жених и невеста будут соревноваться в том, кто быстрее скажет «да».

— Тогда, — пробормотал он, — кольца.

Кольца.

Сердце пропустило удар.

В гримуаре ничего не говорилось о кольцах. Но Моргана Бейвуд упоминала какой-то «Вдовий перстень» в своих заметках на полях. «Он холоден, как моя любовь к мужу. Он будет гореть на пальце каждой женщины Бейвуда, пока проклятие не будет снято. Или пока она не умрёт».

Я протянула руку.

Ладонью вверх.

Как просили.

Николас взял мою руку в свою, и я впервые ощутила его кожу.

Горячая.

Нет, не горячая — обжигающая. Его ладонь была такой тёплой, такой живой, такой пульсирующей жизнью, что я инстинктивно дёрнулась назад. Но он держал крепко — не больно, но неумолимо, как будто моя рука принадлежала ему уже сейчас.

— Не бойтесь, — прошептал он так тихо, что только я могла слышать. — Это не больно. Просто холодно.

— Я ничего не боюсь, — ответила я. — Кроме скуки.

Он не улыбнулся.

Кольцо, которое он достал из бархатной подушечки, было уродливым.

Я ожидала чего-то изящного — золота с рубинами, серебра с сапфирами, может быть, старого фамильного перстня с гербом Бейвудов. Но это кольцо было… грубым. Сделанным из тёмного металла, который я не могла определить. Не железо, не сталь, не обсидиан. Что-то чёрное, матовое, почти живое на вид, с единственным камнем — бесцветным, прозрачным, как слеза, застывшая в металле.

— Это металл, выкованный в час смерти первой графини Бейвуд, — сказал Николас, надевая кольцо мне на безымянный палец. — Его ковали из её обручального кольца и её крови. Он помнит.

Кольцо коснулось моей кожи.

И мир взорвался холодом.

Я не преувеличиваю. Я не использую метафоры. Я говорю буквально: в тот момент, когда кольцо скользнуло на мою фалангу, я перестала чувствовать тепло. Вообще. Всё тепло мира исчезло, будто кто-то выключил солнце. Моя кровь стала ледяной рекой. Мои кости — сосульками. Даже дыхание, выходящее из моих лёгких, казалось, превращалось в иней на моих губах.

Я замерла.

Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Николас сжал мою ладонь сильнее, и через это пожатие — горячее, живое, человеческое — тепло начало возвращаться. Медленно. По капле. Как вода в пересохший колодец.

— Дышите, — приказал он. — Дышите, Азалия.

Я вдохнула.

Воздух обжёг лёгкие, но это была хорошая боль — боль жизни, а не смерти.

Я выдохнула.

Тепло вернулось в мои пальцы.

— Что… — начала я, но он перебил.

— Потом. Не здесь.

Священник смотрел на нас с ужасом. Гости в зале замерли, не понимая, что происходит. Кто-то перешёптывался, кто-то крестился (хотя в этих землях никто не крестился уже двести лет), кто-то просто таращился на моё лицо, которое, должно быть, было белым как полотно.

— Обмен кольцами завершён, — сказал Николас громко, обращаясь ко всем. — Продолжайте церемонию.

Священник забормотал дальше, но я уже не слушала.

Я смотрела на кольцо.

Оно сидело на моём пальце как приговор. Чёрное, холодное, живое. Бесцветный камень в центре пульсировал слабым внутренним светом — то ли отражал свечи, то ли действительно горел изнутри.

— Почему оно такое холодное? — прошептала я, не поворачивая головы к Николасу.

— Потому что оно помнит, — ответил он. — И потому что вы ещё не согрели его.

— Я должна его согреть?

— Вы должны многое, графиня. Но об этом — после.

Графиня.

Он назвал меня графиней.

До этого момента я была леди Азалией. Дочерью. Товаром. Невестой. А теперь я стала графиней Бейвуд, и это слово повисло в воздухе между нами как топор, занесённый над моей шеей.

Церемония тянулась вечность.

Священник читал молитвы на трёх мёртвых языках, окроплял нас святой водой, которая шипела на моём платье как кислота (потому что красный краситель, которым я его покрасила, был магическим и реагировал на святость). Он обводил нас вокруг алтаря семь раз — традиция, которая означала семь смертных грехов, которые муж и жена должны простить друг другу (или не простить — тут мнения расходились).