Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 5)

Он всё слышал.

Каждое слово.

Каждое обещание.

Каждую угрозу, которую его жена шептала ночи, чужой и враждебной.

Он не знал, что она нашла гримуар. Не знал, что она прочитала проклятие. Не знал, что она строила планы его уничтожения.

Но он знал одно:

Он любил её.

Любил с того самого момента, как увидел её портрет в гостиной Файервидов. Любил её медные волосы, её болотные глаза, её родинку у носа, её гордую осанку и её презрительный взгляд. Он знал, что это безумие — любить женщину, которую, возможно, придётся убить, чтобы спасти. Он знал, что проклятие не прощает слабости. Он знал, что каждый день рядом с ней будет приближать его смерть или её.

Но он также знал, что теперь, когда она поклялась мстить, у него не осталось выбора.

Он войдёт к ней завтра утром с улыбкой.

Будет пить с ней чай.

Будет дарить ей цветы.

Будет ждать, когда она полюбит его.

А когда поймёт, что этого не случится…

…тогда он сам попросит её проклясть его.

И умрёт с её именем на губах.

Николас отклеился от стены и пошёл в свои покои, оставляя за спиной дверь, за которой его жена клялась в мести.

Они оба не знали, кто из них в этой истории монстр.

Но оба готовы были идти до конца.

Глава 1

Я не хотела смотреть на него.

Я твердила себе это с самого утра, когда служанки подняли меня затемно, когда они поливали меня водой с лавандой (традиция Файервидов — невеста должна пахнуть чистой печалью), когда они вплетали в мои волосы алые ленты (традиция Бейвудов — красный цвет отпугивает демонов брачной ночи), когда моя мать вошла в комнату с таким лицом, будто шла на собственные похороны.

Я повторяла это как молитву. Как заклинание. Как проклятие.

Не смотри на него. Не смотри на него. Не дай ему увидеть твои глаза.

Потому что глаза — это самое опасное оружие женщины.

Отец учил меня этому, когда мне было двенадцать, и он впервые взял меня на охоту. «Запомни, Азалия, — сказал он, натягивая тетиву на своём огромном луке, таком большом, что я тогда не верила, что человек может его удержать. — Мужчина может врать ртом. Может врать лицом. Может врать даже сердцем. Но его глаза не врут никогда. И твои глаза тоже. Так что когда встретишь врага — опусти взгляд. Или выколи ему глаза, чтобы он не прочитал твои».

Я не собиралась выкалывать глаза Николасу Бейвуду.

По крайней мере, не сегодня.

Поэтому я опустила взгляд.

В зал для церемоний я вошла с низко опущенной головой, как того требовал обычай, когда невесту ведут к алтарю без её согласия. Обычай был древним, унизительным и совершенно идиотским, но мать настаивала: «Ты должна показать, что подчиняешься воле семьи, Азалия. Иначе весь двор решит, что ты радуешься этому браку».

Я не радовалась.

Я не подчинялась.

Я просто не хотела смотреть на человека, который, возможно, станет моим убийцей.

Я шла по синему ковру, между рядами гостей, чьи взгляды сверлили мою спину как буравчики. Я слышала шёпот — «какое красное платье», «она сошла с ума», «Бейвуд не допустит такого оскорбления», «говорят, он уже убил двух жен, ты не знала?», «не двух, одну, вторая умерла от чумы», «от чумы, которая появилась в его замке как раз после свадьбы, ты веришь в совпадения?».

Я не верила в совпадения.

Я верила в проклятия.

Двадцать шагов до алтаря. Девятнадцать. Восемнадцать. Я считала их, как заключённый отсчитывает секунды до казни. Мои туфли — синие, в цвет дома Бейвуд — скользили по ковру, и мне казалось, что я иду по замёрзшей реке.

Семнадцать. Шестнадцать.

— Невеста приближается, — провозгласил распорядитель, и орган грянул так громко, что у меня заложило уши.

Пятнадцать.

Я подняла глаза.

Я не хотела. Я клялась себе, что не сделаю этого. Но что-то — любопытство, глупость, то самое женское проклятие, которое заставляет нас искать опасность лицом к лицу — заставило меня поднять голову.

И я увидела его.

Николас Бейвуд стоял у алтаря, и даже на расстоянии двадцати шагов он казался огромным.

Я не преувеличивала. Я видела много высоких мужчин — мой отец был шести футов ростом, дядя Артус — шесть и два дюйма, капитан стражи Торн — почти семь. Но Николас был другим. Он был не просто высоким — он был массивным. Широкие плечи обтягивал синий камзол с серебряной вышивкой, и под этой тканью угадывались мышцы, которые не заработаешь в салоне фехтования. Это были мышцы воина. Тяжеловооружённого рыцаря, который не просто машет мечом на турнирах, а рубит головы на настоящей войне.

Его лицо было… трудно сказать красивым. Слишком жёстким. Слишком резким. Скулы выступали так сильно, что казались вырубленными из камня топором. Челюсть — квадратная, волевая, с лёгкой щетиной, которую не сбрили даже для свадьбы (или сбрили, но она отросла за время церемонии — настолько быстро росли его волосы). Нос с небольшой горбинкой — перелом, который плохо сросся, но его не стали исправлять магией. И шрамы. Три шрама на левой щеке, один над правой бровью, ещё один — на подбородке, белый, тонкий, почти незаметный издалека.

Но самое страшное были его глаза.

Ярко-синие.

Не голубые, как небо, и не серо-синие, как море в пасмурный день. Настоящие, глубокие, почти неестественные синие глаза, которые смотрели на меня в упор, не мигая, не отводя взгляда, как у хищника, который выбрал добычу.

И в этих глазах не было ничего.

Ни радости. Ни надежды. Ни страха. Ни даже обычного человеческого любопытства.

Пустота.

Ледяная, бесконечная пустота, которая хуже любой ненависти. Потому что ненависть — это чувство. Ненависть можно использовать. Ненависть можно направить, разжечь, обратить против врага. Но пустота… пустота означала, что я для него не человек. Не жена. Не женщина. Вещь. Инструмент. Деталь в механизме, который он собирался привести в действие.

Я вспомнила страницу из гримуара. «Проклятие спадает только с женой, которая проклянет мужа искренне и умрёт от его руки».

Он смотрел на меня как на нож, который воткнёт в своё сердце, чтобы вырезать проклятие.

— Леди Азалия, — сказал он, когда я подошла к алтарю на расстояние одного шага, и его голос оказался таким же, как его глаза — низкий, ровный, безжизненный. — Вы пришли.

— Меня привели, милорд, — ответила я, тоже без улыбки. — Разница существенная.

Он моргнул.

Только раз.

И в этом моргании мелькнуло что-то — тень эмоции, которую я не успела прочитать. Боль? Удивление? Гнев?

А потом пустота вернулась.

— Встаньте рядом, — сказал он, и это прозвучало как приказ, а не как приглашение.

Я встала рядом.

И только тогда, когда мои плечи почти касались его локтя, я поняла, насколько он был огромен. Я не считала себя маленькой — пять футов и семь дюймов, рост для женщины выше среднего. Но Николас возвышался надо мной, как башня над полем боя. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо, и это было унизительно.

Или так задумано?