Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 4)

— Кто вам сказал? — прошептал он.

Никто.

Я прочитала в вашей проклятой книге, которую вы, идиот, забыли в моей библиотеке.

Но я не сказала этого.

— Просто женская интуиция, милорд, — улыбнулась я. — Говорят, она никогда не ошибается.

Пир закончился далеко за полночь.

Меня проводили в выделенные мне покои — не супружескую спальню, а отдельную комнату в западном крыле. Это было странно. И правильно. И пугающе одновременно. Потому что если он и правда не собирается приходить ко мне ночью, то когда он меня убьёт? Завтра? Через неделю? Через месяц прямо на прогулке?

Я ждала.

Сидела на кровати, положив гримуар перед собой, и ждала, когда тишина станет полной.

Свечи догорали.

Гости разошлись. Слуги убрали посуду. Даже мыши в стенах замолкли, будто чуяли, что сейчас случится что-то важное.

Я открыла гримуар на странице «Вдовьего венца» и прочитала его снова.

Медленно. Вслух. Чтобы слова вошли в меня, стали частью меня, отпечатались на моей душе как клеймо.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянет мужа искренне и умрёт от его руки.

Николас Бейвуд будет моим мужем.

Николас Бейвуд хочет, чтобы я прокляла его.

Николас Бейвуд убьёт меня.

Я провела пальцем по строчкам, где говорилось о том, что предыдущие жёны умирали в первую брачную ночь. Все. Без исключения. Все проклинали мужей. Все умирали.

Кроме одной.

Я нашла пометку на полях, сделанную рукой Морганы:

«Шестая жена графа Родерика не прокляла его. Она не умела ненавидеть. Она была святой, дурочкой или просто любила его — я не знаю. Но она не прокляла. И она не умерла от его руки. Она умерла от чумы через три года, родив ему здорового сына. Проклятие не тронуло его, пока она была жива. Оно вернулось с её смертью. Значит, есть способ — не проклинать. Любить. И жить. Но кто из нас способен полюбить Бейвуда добровольно?»

Я захлопнула книгу.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в зубах.

Не проклинать.

Любить.

Жить.

Три простых слова, которые звучали как издевательство.

Я не любила Николаса Бейвуда. Я его почти не знала. Я видела его дважды — на портрете и у алтаря. Он был красив той больной, измученной красотой, которая привлекает тех, кто хочет кого-то спасти. Но я не была спасателем. Я была жертвой, которую продали на заклание.

Но что, если…

Что, если я могу выиграть?

Что, если сыграть в его игру по своим правилам?

Что, если я не буду проклинать его?

Что, если я сделаю вид, что смирилась? Что, если я притворюсь, что полюбила его? Что, если я дам ему то, за чем он пришёл — тепло, участие, нежность, ложные признания в вечной преданности — и тем самым оттяну момент, когда ему придётся меня убить?

Но он убьёт меня всё равно.

Раньше или позже.

Проклятие не ждёт. Оно ест его заживо. И чем дольше я живу, тем больше он страдает. В какой-то момент боль пересилит, и он возьмёт нож. Или меч. Или прикажет палачу.

Что тогда?

Я встала с кровати и подошла к окну.

Луна была полной, холодной, равнодушной. Она смотрела на замок Файервид так же, как смотрела на замок Бейвуд, на все замки мира, где творилось зло под видом добра.

Я прижала ладонь к стеклу.

— Ты проиграл, Николас, — сказала я луне. — Ты думал, что нашёл идеальную жертву. Ты думал, что я буду проклинать тебя от страха, от боли, от отчаяния. Ты думал, что я умру, как все предыдущие дуры, ненавидя тебя до последнего вздоха.

Я повернулась к гримуару.

— Но я не буду тебя проклинать.

Слова вырвались из меня как выдох, как молитва, как проклятие.

— Я сделаю так, что ты захочешь, чтобы я прокляла тебя. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о ненависти. Я сделаю так, что ты сам откажешься от проклятия, потому что я стану для тебя страшнее любого проклятия.

Я взяла гримуар, подошла к камину и посмотрела на огонь.

В моей голове рождался план.

Не план мести. Не план выживания.

План игры.

— Ты хотел получить жену, которая проклянёт тебя, — я улыбнулась, и в этой улыбке было столько тьмы, что огонь в камине, казалось, дрогнул. — Ты её получишь. Но не так, как ты думаешь. Я прокляну тебя, Николас Бейвуд. Я прокляну тебя моим безразличием, моей холодностью, моей фальшивой любовью, от которой у тебя будут кишки завязываться в узлы. Я прокляну тебя каждым днём, когда ты будешь смотреть на меня и понимать, что не можешь иметь меня по-настоящему. Я прокляну тебя каждым утром, когда я буду здороваться с тобой как с чужим. Я прокляну тебя каждым поцелуем в щеку, который ты вынужден будешь принимать как подачку.

Я закрыла глаза.

И произнесла клятву.

Не вслух, как просили того старые маги. Не на крови, как требовали традиции. Я произнесла её в своей голове, в своей душе, в каждой клетке своего тела, которая сжималась и разжималась в такт ударам проклятого кольца на моём пальце:

«Ты получишь проклятую жену, граф. И проклятие, и жену, и мою месть — сполна».

В камине взвыло пламя, и книга на кровати захлопнулась сама собой.

Я открыла глаза.

В отражении оконного стекла я увидела не девушку, которая боялась своей свадебной ночи. Я увидела женщину, которая решила сама выбирать, когда ей умирать.

И это был не сегодня.

Не завтра.

Не в этом году.

Николас Бейвуд мог ждать своего спасения вечность.

Но я была Азалией де Файервид.

А Файервиды не спасают.

Они сжигают дотла.

За дверью моей комнаты, прижавшись лбом к холодному камню, стоял Николас Бейвуд.