Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 8)

— Я не слышу музыки, — признался он. — Когда вы рядом, я слышу только ваше дыхание.

Я замерла.

Не потому, что эти слова были красивыми. Они были страшными. Потому что они звучали искренне.

Я подняла на него глаза и в который раз за сегодня увидела не пустоту, а что-то огромное, тёмное, болезненное, что он пытался спрятать за маской безразличия.

— Зачем вы женились на мне, милорд? — спросила я прямо.

Вопрос повис в воздухе как лезвие.

Музыка играла, гости кружились вокруг нас, не обращая внимания (или делая вид, что не обращают), а мы стояли в центре зала, и моя рука всё ещё лежала в его руке, и его ладонь на моей талии обжигала даже через плотную ткань платья.

— Затем, — сказал он медленно, — что вы — единственная, кто мог бы меня спасти.

— Или убить?

Он не ответил.

Но его рука на моей талии дрогнула.

— Танец окончен, — сказал он и отпустил меня.

Я осталась стоять в центре пустого круга, который расступился перед нами, и смотрела, как Николас Бейвуд уходит прочь — огромный, чёрный, хмурый, с сединой на висках, которую я теперь знала как след проклятия, которое он надеялся снять через мою смерть.

Или через мою любовь.

Я не знала, что выбрать.

Но я знала, что не позволю ему выбирать за меня.

Ночь наступила слишком быстро.

Гости разъехались, слуги убрали столы, музыканты ушли последними, унося свои инструменты и жалобы на то, что «эта свадьба была хуже похорон». Я сидела в выделенных мне покоях — не супружеской спальне, а отдельной комнате в восточном крыле, с видом на замёрзший сад — и смотрела на кольцо.

Оно больше не было холодным.

Пальцы согрели его за несколько часов носки, и теперь металл казался тёплым, почти живым. Но бесцветный камень пульсировал всё так же — мерно, спокойно, как второе сердцебиение, которое я не просила, но получила в придачу к титулу, мужу и проклятию.

Я думала о том, что сказал Николас перед танцем.

«Вы — единственная, кто мог бы меня спасти».

Что это значило?

Почему именно я?

Я была не самой красивой, не самой богатой, не самой магически одарённой (наш дар — чувствовать правду — был слабым и почти бесполезным в мире, где ложь правила балом). Я была просто девушкой, которую отец продал за северные земли и военный союз.

Или нет?

Я вспомнила лицо Николаса, когда он смотрел на меня во время церемонии. То, как его глаза оживали — на секунду, на две, на выдох — когда я говорила что-то резкое или неожиданное. То, как дрожала его рука на моей талии во время танца. То, как его голос сорвался на слове «спасти».

Он не хотел этого брака.

Он был вынужден на нём жениться.

Так же, как и я.

Разница была в том, что меня принудил отец, который хотел укрепить положение рода. А его — проклятие, которое требовало жертвы. Он был таким же пленником, как и я. Только его тюрьма была старше, темнее и голоднее.

Я ненавидела себя за эту мысль.

За то, что начинала видеть в нём не чудовище, а человека.

— Нет, — сказала я вслух. — Не поддавайся. Он убьёт тебя. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но он убьёт тебя, или проклятие убьёт его. Третьего не дано.

Я подошла к окну.

Луна висела низко, огромная, жёлтая, как глаз кошки. Она смотрела на меня равнодушно, как смотрят на муравья, который ползёт по краю пропасти.

— Но что, если третье есть? — прошептала я. — Что, если можно жить, не любя и не ненавидя? Что, если можно просто… существовать? Рядом. Дышать одним воздухом. Не убивать друг друга по ночам?

Я покачала головой.

Глупости.

Мечты.

Я читала слишком много романов в детстве, когда няня засыпала, а я тайком забиралась в библиотеку и читала до рассвета истории о любви, которая спасает мир. В этих историях всегда было так просто: встретились, полюбили, победили зло, жили долго и счастливо.

В реальности не было ни долго, ни счастливо.

Были сделки, контракты, брачные договоры и кладбища, полные женщин, которые верили в любовь.

Я не хотела оказаться на том кладбище.

Я повернулась к кровати.

Гримуар Морганы Бейвуд лежал на подушке, открытый на странице «Вдовьего венца». Я не читала его сегодня — мне хватило вчерашнего. Но какая-то сила тянула меня к этой книге, заставляла перечитывать одни и те же строки, искать лазейки, которые не существовало.

Я подошла и села на край кровати.

Провела пальцем по строчкам.

«Проклятие Вдовьего венца спадёт только тогда, когда жена проклянёт мужа искренне и умрёт от его руки».

Искренне.

Ключевое слово.

Она должна проклясть его искренне. А если она не сможет? Если она не будет его ненавидеть?

Я вспомнила заметку Морганы о шестой жене, которая не прокляла мужа и прожила три года, пока не умерла от чумы. Три года. Не вечность, но достаточно, чтобы собрать силы, найти способ разорвать проклятие, сбежать, выжить.

Три года.

Я сжала край книги так сильно, что старый пергамент затрещал.

Три года — это много. Это тысяча дней. Это десять тысяч часов, чтобы придумать план. Даже если Николас Бейвуд самый терпеливый человек на свете, он не сможет ждать вечно. Проклятие сжирает его. С каждым днём он становится слабее, больнее, серее. В какой-то момент он сломается. И тогда он придёт ко мне с ножом.

Или с мольбой.

Я закрыла гримуар.

Положила его под подушку.

Легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где трещины складывались в карту незнакомых земель.

— Николас Бейвуд, — прошептала я в темноту. — Ты хотел жену, которая проклянёт тебя. Ты её получишь. Но не сегодня. И не так, как ты думаешь.

Я закрыла глаза.

И впервые за эту долгую, страшную, полную потерь неделю, я улыбнулась.

Не широко. Не радостно.

Но улыбнулась.