Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 9)

Потому что поняла: у меня есть время.

И у меня есть оружие, которое Николас Бейвуд не учёл.

Моё умение ждать.

В коридоре, привалившись спиной к стене, стоял Николас.

Он не подслушивал.

Ну, может быть, чуть-чуть.

Он просто стоял и смотрел на дверь, за которой его жена — его прекрасная, гордая, яростная жена — лежала на кровати в красном платье, сжимая в руках его родовой гримуар, которого у неё быть не должно было.

Он знал, что она нашла книгу.

Знал с той самой ночи, когда гримуар исчез из его покоев в замке Бейвуд и появился в библиотеке Файервид. Магия крови не лжёт — он чувствовал, где находится его наследие, как чувствует раненый зверь своё логово.

Он мог забрать книгу.

Мог сжечь её.

Мог спрятать так, чтобы никто не нашёл.

Но он не сделал этого.

Потому что хотел, чтобы Азалия знала правду. Хотел, чтобы она понимала, на что идёт. Хотел, чтобы у неё был выбор — даже если этот выбор иллюзорен, даже если оба пути ведут к одной и той же двери.

— Ты проклянёшь меня, Азалия, — прошептал он в пустоту коридора. — Я знаю. И я приму это. Но прежде чем ты это сделаешь… я попробую сделать так, чтобы ты меня простила.

Он оттолкнулся от стены и пошёл в свои покои.

Огромный. Хмурый. С серебряными нитями на висках.

И впервые за много лет, когда он шёл по тёмному коридору, его тень не отставала от него, не цеплялась за пятки, не шептала проклятий. Его тень молчала.

Потому что на этот раз у неё не было причин для угроз.

Её хозяин уже нашёл свою погибель.

И её звали Азалия.

Глава 2

Карета тряслась так, будто ехала не по дороге, а по полю, усеянному валунами.

Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как пейзажи за окном сменяют друг друга — от зелёных холмов Файервида до серых, выжженных равнин, которые отделяли наши земли от северных территорий Бейвудов. С каждым часом дороги природа становилась беднее, деревья — ниже и корявее, небо — тяжелее и свинцовее.

Будто сам мир предупреждал меня: ты едешь не в гости, ты едешь в ссылку.

Николас сидел напротив.

Молчал.

Он молчал уже шесть часов.

С того самого момента, как мы сели в карету на рассвете, он не произнёс ни слова. Даже когда я специально громко захлопнула дверцу. Даже когда я попросила кучера ехать быстрее (кучер послушался, и карету подбросило на ухабе так, что меня едва не выкинуло с сиденья). Даже когда я демонстративно достала из саквояжа книгу стихов и начала читать вслух — громко, с выражением, хотя знала, что он терпеть не может поэзию (этот факт мне сообщила моя горничная, которая подслушала разговор его камердинера).

Николас сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в окно.

Его профиль был высечен из гранита. Плечи — как скалы. Камзол — синий, в тон его глаз, но сами глаза сейчас казались серыми из-за тусклого света, пробивающегося сквозь затянутое облаками небо.

Он не смотрел на меня.

Совсем.

Даже когда я чихнула — три раза подряд, громко и фальшиво (аллергия на пыль в обивке кареты была настоящей, но я могла бы подавить чихание, если бы захотела), он не повернул головы.

Только его пальцы дрогнули.

Правый указательный — один раз, коротко, будто дёрнулась струна.

Я заметила это.

Файервиды замечают такие вещи.

— Милорд, — сказала я наконец, нарушая тишину, которая стала плотной, как смола. — Вы собираетесь молчать всю дорогу?

Он повернул голову. Медленно. Так, будто его шею сковал артрит.

— Я не люблю болтать без дела, графиня.

— А я не люблю сидеть в карете с живым мертвецом, — парировала я. — Раз уж мы оба оказались в ситуации, которая не нравится ни одному из нас, могли бы хотя бы попытаться сделать её сносной. Например, поговорить о погоде.

Николас посмотрел на окно. За ним моросил дождь — мелкий, противный, ледяной.

— Идёт дождь, — сказал он.

— Блестящее наблюдение, милорд. Вы, наверное, много часов тренировались, чтобы достичь такого уровня проницательности.

— Я тренировался выживать, графиня. А не остроумие.

Он снова отвернулся к окну, и я поняла, что разговор окончен.

Нет. Не так.

Разговор даже не начинался.

Я скрестила руки на груди и уставилась в его спину (потому что он сидел ко мне боком, и я видела его широкую, обтянутую сукном спину, такую живую, тёплую, человеческую — почему я вообще обращаю внимание на такие глупости?).

— Вы всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Каменным.

Он помолчал.

— Я такой, какой есть.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите сегодня, графиня.

Я хотела взорваться. Хотела закричать на него, бросить в него книгой (стихи дядюшки Олдриджа были ужасны, и я не пожалела бы о их потере), выпрыгнуть из кареты на полном ходу и побежать обратно в Файервид, даже если бы это заняло три дня.

Но я сдержалась.

Я — Азалия де Файервид, теперь уже Бейвуд — не кричу на мужчин. Не потому, что это неприлично. Потому что крик — это слабость. Слабость показывает, что тебя задели. А я не хотела, чтобы Николас Бейвуд знал, что он может меня задеть.

Поэтому я улыбнулась.

Холодно, вежливо, той улыбкой, которую моя мать называла «маска светской львицы».

— Как скажете, милорд.

И замолчала.

Тоже.