Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 11)

— Нет. Просто боятся.

— Вас?

— Проклятия.

Он толкнул массивные дубовые двери, и я вошла внутрь.

Большой зал Бейвуда был огромным.

И пустым.

Каменные стены, каменный пол, высокий потолок с деревянными балками, которые почернели от времени и копоти. Камин — такой большой, что в нём мог бы стоять мой будуар целиком — пылал, но его тепло не достигало дальше первых трёх рядов каменных скамей.

На стенах висели шкуры.

Волчьи шкуры.

Десятки. Сотни. Они покрывали стены от пола до потолка, серые, бурые, чёрные, с пустыми глазницами, в которых застыл вечный страх. Между шкур висели мечи — старые, ржавые, с зазубринами на лезвиях. И гербы — синий щит с серебряным волком, который, казалось, смотрел на меня живыми глазами.

— Вы украшаете дом трупами, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Это традиция, — ответил Николас, проходя вперёд. — Каждый Бейвуд, достигший совершеннолетия, должен убить волка и повесить его шкуру в этом зале.

— Сколько вам было, когда вы убили своего первого?

— Двенадцать.

— А последнего?

Он остановился.

Повернулся ко мне.

— Волки перевелись, когда я женился в первый раз, — сказал он. — Проклятие их распугало. Или они чуяли смерть.

Он сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла о погоде или о ценах на зерно.

А я стояла и смотрела на волчьи шкуры и думала: Это будет моя комната. Моя гостиная. Моя тюрьма. Я буду пить чай под взглядами мёртвых глаз каждое утро.

— Где мои покои? — спросила я, чтобы сменить тему.

— На третьем этаже, западное крыло. Я провожу.

Он пошёл вперёд, и я пошла за ним, и наши шаги гулко разносились по пустому залу, умножаясь эхом, которое дробилось на тысячи осколков.

Покои оказались… странными.

Большими. Слишком большими для одной женщины. Три комнаты — спальня, гардеробная и кабинет. Окна — высокие, стрельчатые, с видом на северный лес, который чернел на горизонте как зубы дракона.

Мебель была старой, тяжёлой, из тёмного дерева, которое пахло маслом и воском и ещё чем-то сладковатым, почти приторным. Кровать — с балдахином из чёрного бархата, расшитого серебряными волками. Камин — тлеющий, с углями, которые не давали тепла.

— Здесь жила моя мать, — сказал Николас, останавливаясь у порога. — Потом — первая жена. Потом — вторая. Теперь — вы.

— И все они умерли в этой комнате?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Мать умерла в родах. Первая жена — от проклятия. Вторая — от чумы.

— В этой кровати?

— В этой, — кивнул он.

Я медленно подошла к кровати и провела рукой по бархатному покрывалу.

Оно было холодным.

Как кольцо на моём пальце в день свадьбы.

— Вы привели меня сюда, чтобы я умерла, — сказала я, не оборачиваясь. — Признайтесь хотя бы в этом.

Николас молчал.

Я повернулась.

Он стоял в дверях, и его лицо было непроницаемым, как маска. Но глаза… глаза снова горели той болезненной, отчаянной пустотой, которую я видела у алтаря.

— Я не прошу любви, леди, — сказал он тихо. — Только вашего присутствия здесь.

— Для чего? Чтобы я прокляла вас?

— Чтобы вы были.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна.

В комнате, где умерли три женщины.

С кольцом на пальце, которое всё ещё пульсировало, как второе сердце.

И с вопросом, который жёг меня изнутри:

Что значит «чтобы вы были»?

Я решила, что это подтверждение моей теории.

Он сказал: «Я не прошу любви. Только вашего присутствия».

Присутствия.

Не любви, не нежности, не заботы, не поддержки. Не партнёрства, не дружбы, не семьи.

Присутствия.

Тела.

Жертвы.

Он хотел, чтобы я была здесь — в этом замке, в этой комнате, в этой кровати — чтобы проклятие наконец получило то, что ему нужно. Мою ненависть. Мою смерть. Моё проклятие.

Я была права с самого начала.

Я повторяла это себе, как заклинание, пока распаковывала вещи (служанки не пришли — или их не было, или им запретили). Я вешала платья в гардероб, раскладывала книги на полках, ставила на туалетный столик свои гребни и флаконы с духами.

Я была права.

Я была права.

Если бы я повторяла это достаточно громко в своей голове, то, может быть, поверила бы.

Но что-то внутри меня — тот самый дурацкий дар Файервидов, который заставлял меня чувствовать правду, даже когда я хотела её не чувствовать — шептал: Он не лжёт. Он действительно не просит любви. Но он не просит и смерти. Он просит… не знаю. Чего-то, чего нет в словарном запасе.

Я заткнула этот голос.

Заткнула так же, как затыкала совесть всякий раз, когда мне нужно было сделать что-то, что я считала правильным, но трудным.

К вечеру я закончила.