Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 52)
Я посмотрела на него.
На его седые виски. На его жёсткую линию губ. На его глаза, в которых не было пустоты — только боль.
— Я не хочу быть счастливой с кем-то другим, — сказала я. — Я хочу быть свободной. Это разные вещи.
— Свободной от меня?
— Свободной от всего. От проклятия. От страха. От себя, может быть.
Он молчал.
Мы танцевали.
Его рука на моей талии была горячей — горячее, чем нужно. Его дыхание касалось моей щеки — тоже горячее, почти лихорадочное. Проклятие? Или что-то другое? Я не знала.
— Азалия, — сказал он после долгой паузы. — Ты боишься меня?
— Боялась, — ответила я. — Теперь — не знаю.
— Почему?
— Потому что ты не тот, кем я тебя считала.
— Кем ты меня считала?
— Монстром, — сказала я. — Чудовищем. Человеком, который женился на мне, чтобы убить.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что ты просто человек. Которому не повезло.
— Это всё? — спросил он. — Просто человек, которому не повезло?
— Этого достаточно, — ответила я. — Человеку можно простить. Чудовищу — нет.
Он остановился.
Музыка играла, но он остановился — посреди зала, среди кружащихся пар, под взглядами сотен гостей.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. С тобой — ничего.
Он снова закружил меня в танце — слишком быстро, слишком резко, почти грубо.
— Ты представлял мою смерть? — спросила я.
Вопрос вырвался сам собой. Я не планировала его задавать. Не в этом зале, не в этом танце, не под этим небом. Но слова пришли, и я не могла их остановить.
Николас замер.
В буквальном смысле — замер. Перестал двигаться. Перестал дышать. Даже сердце — казалось — остановилось.
Музыка играла, пары кружились вокруг нас, а он стоял, как статуя, с лицом белым, как полотно под нашими ногами.
— Что? — переспросил он.
— Я спросила, представлял ли ты мою смерть, — повторила я. — Как убивал двух жён. Как убьёшь меня. Каким оружием. В какой комнате. В какое время суток.
Он молчал.
Его лицо — я наблюдала за ним — теряло цвет. Не бледнело — именно теряло. Седело на глазах. Пряди на висках становились белее, кожа — серее, губы — синеватыми. Проклятие отзывалось на его боль.
— Я не представлял, — сказал он наконец.
Его голос был чужим — тихим, сломанным, как у человека, которому вырвали душу.
— Я никогда не представлял твоей смерти. Потому что если бы представил — умер бы сам.
— Это не ответ, — сказала я.
— Это единственный ответ, — ответил он. — Ты — моя жизнь, Азалия. Не проклятие. Не титул. Не замок. Ты. Если ты умрёшь — я умру. Не от проклятия. От себя.
Он отпустил меня.
Повернулся.
И ушёл.
Прямо посреди танца. Прямо под взглядами гостей, которые перешёптывались, показывали пальцами, спрашивали друг у друга, что случилось с графом Бейвудом.
Я осталась одна.
В центре зала.
В красивом синем платье, которое — я знала — никто больше не заметит.
Оркестр играл.
Пары кружились.
Гости шептались.
А я стояла и смотрела туда, где скрылся Николас. И чувствовала странную пустоту.
Не облегчение. Не радость. Не злость.
Пустоту.
Как будто из меня вынули что-то важное — то, без чего я не могла дышать.
Я не пошла за ним.
Не побежала искать его среди коридоров замка Винтерхолл, не стучалась в его комнату, не звала по имени.
Я осталась на балу.
Танцевала с лордом Эдмундом. С герцогом. С каким-то старым генералом, который наступил мне на ногу и извинялся полчаса. С молодым поэтом, который прочитал мне стихи собственного сочинения и покраснел до корней волос. С десятком других мужчин, чьи имена я забыла, как только танец закончился.
Я улыбалась. Флиртовала. Блистала остроумием.
Я была идеальной графиней Бейвуд — холодной, вежливой, недоступной.
А внутри была пустота.
Такая пустота, какой я не чувствовала никогда. Даже когда узнала о проклятии. Даже когда ехала в этот серый замок. Даже когда хотела отравить Николаса.
Тогда во мне была злость. Была ненависть. Было желание бороться.
Теперь ничего не было.
Только он.
Его лицо, когда он сказал: «Ты — моя жизнь».
Его глаза, когда он уходил.
Его руки, которые дрожали, когда он отпускал меня.