Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 54)

Я взяла его руку.

Его пальцы были холодными — не тёплыми, как всегда, а ледяными. Будто проклятие высасывало из него последнее тепло.

— Согрей меня, — попросил он.

— Я не умею, — ответила я.

— Просто будь рядом.

Я придвинулась ближе.

Наши плечи почти касались.

— Почему ты ушёл с бала? — спросила я.

— Потому что не мог смотреть на тебя, — ответил он. — Не мог смотреть и не прикасаться. Не мог прикасаться и не чувствовать. Не мог чувствовать и не хотеть большего.

— Чего большего?

— Всего тебя, — сказал он. — Твою душу. Твоё сердце. Твою любовь, даже если её нет.

— Её нет, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не умею любить.

— Я научу, — сказал он. — Если ты позволишь.

Я не ответила.

Но не убрала руку.

Мы сидели так до рассвета — в темноте, на краю кровати, держась за руки — и смотрели, как за окном занимается серое, северное, холодное утро.

Проклятие молчало.

Или притворялось.

Я не знала.

Знала только, что в груди — там, где была пустота — начинало теплеть.

Медленно.

Робко.

Как цветок под камнями.

Как надежда среди проклятий.

Как любовь, которую я так долго отрицала.

Глава 11

Мы вернулись из Винтерхолла утром третьего дня. Дорога была долгой, молчаливой и странно-тяжёлой — как будто между нами что-то изменилось, но никто не решался произнести это вслух. Николас смотрел в окно. Я смотрела на него. Дождь барабанил по крыше кареты, и этот звук напоминал мне счётчик Гейгера — тиканье времени, которое утекало сквозь пальцы.

Он сказал мне на балу — нет, не сказал, проговорился, — что не представляет моей смерти. Что если я умру, он умрёт сам. Что я — его жизнь.

Я не знала, верить ли этому.

Дневник говорил, что он искренен. Глаза — когда он смотрел на меня — говорили, что он не врёт. Но проклятие — проклятие было старше любых слов. Оно требовало жертвы. Оно ждало. И я не могла забыть об этом ни на минуту, даже когда держала его за руку в темноте, даже когда чувствовала тепло его пальцев на своей ладони.

— Ты молчишь, — сказал он, когда замок Бейвуд показался на горизонте — серый, колючий, как всегда.

— Думаю, — ответила я.

— О чём?

— О том, как долго ещё мы будем притворяться.

Он повернулся ко мне.

— Я не притворяюсь.

— Я знаю, — сказала я. — В этом проблема.

Он хотел что-то ответить, но не успел. Карета остановилась. Слуги распахнули дверцы. Нас встретил холодный ветер, запах мокрого камня и тишина — та самая, бейвудская, которая давила на плечи тоннами серого неба.

Мы вошли в замок.

И я начала готовить свою месть.

Не ту, глупую, с шипами и коврами. Настоящую.

Если Николас не скажет мне правду — я заставлю его говорить. Если он прячет от меня тайны — я вытащу их наружу. Если он боится, что я возненавижу его — что ж, возможно, так и будет. Но я не могу жить в неведении. Не могу каждое утро просыпаться с мыслью: сегодня он умрёт? Или завтра? Или через год?

Я должна была знать.

И план созрел у меня в голове, когда я переступила порог своих покоев.

Фамильный медальон Бейвудов.

Я слышала о нём от Агнес. Старая ключница была болтлива, когда я приносила ей вино и слушала её истории. Медальон хранил в себе частицу проклятия — не всю, но достаточно, чтобы наложить разорительное заклинание. Если мне удастся завладеть им, я смогу нанести удар. Не смертельный — но болезненный. Такой, который заставит Николаса говорить. Такой, который покажет ему, что я не беззащитна.

Медальон хранился в опочивальне Николаса — в шкатулке у изголовья кровати. Агнес видела, как граф кладёт его туда каждый вечер. Старая привычка — проверять, на месте ли реликвия, прежде чем уснуть.

Я ждала три дня.

Три дня я улыбалась Николасу за ужином. Три дня я пила с ним чай, слушала его рассказы о границе, о солдатах, о погоде. Три дня я играла роль хорошей жены — той, которая смирилась, которая принимает, которая надеется.

Он верил.

Я видела это по его глазам — они стали мягче, теплее, почти счастливыми.

Мне было стыдно.

Но я не могла остановиться.

Ночь, которую я выбрала, была тёмной, безлунной, с воющим ветром, который заглушал любые звуки. Я дождалась, пока в замке стихнет — слуги разошлись, стража замерла на постах, даже волки, казалось, уснули.

Я выскользнула из своей комнаты босиком — чтобы не скрипели туфли — и пошла по коридору к покоям Николаса.

Дверь в его спальню была не заперта.

Я толкнула её — медленно, беззвучно — и скользнула внутрь.

Комната была почти пустой. Камин догорал — красные угли отбрасывали слабый, пульсирующий свет, который делал тени на стенах длинными и живыми. Кровать была пуста — Николас ещё не ложился. Он работал в кабинете, я слышала его шаги — тяжёлые, мерные, как маятник.

У меня было время. Но не много.

Я подошла к кровати.

Шкатулка стояла на тумбочке — старая, чёрная, с серебряными узорами. Я открыла её.

Внутри лежало несколько вещей: старая монета, высохший цветок, детская прядь волос — светлых, тонких, почти белых — и медальон.

Он был тяжёлым. Из тёмного металла — того же, что и кольцо на моём пальце. Без камней, без узоров, только гладкая, холодная поверхность, на которой был выгравирован волк — спящий, свернувшийся клубком, с закрытыми глазами.