Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 56)

Красную, шёлковую, с выцветшими концами — ту самую, которую я вплетала в косы каждое утро, с того дня как переступила порог Бейвуда. Она пахла мной — я знала этот запах. Фиалки, корица, что-то ещё, что я не могла определить.

Николас взял ленту дрожащими руками.

Прижал к лицу.

Закрыл глаза.

— Спасибо, — прошептал он.

Он был похож на человека, который получил не ленту, а прощение. Или надежду. Или жизнь.

Мне стало неловко.

— Теперь говори, — сказала я, отворачиваясь к камину, чтобы не видеть его лица.

Он сунул ленту в карман рубашки — туда, где билось сердце — и сел на край кровати.

Я села в кресло напротив.

Между нами было три шага. И пропасть, которую я надеялась заполнить правдой.

— Начинай, — сказала я.

Николас говорил долго.

Медленно, как будто каждое слово давалось ему с болью. Как будто он вынимал из себя куски собственной души и клал их на алтарь моего любопытства.

— Проклятие убьёт меня через год, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Через год, — повторил он. — Максимум. Врачи сказали: моё сердце слабеет. Проклятие съедает его. Без любви… без снятия… я умру.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что боялся, что ты обрадуешься.

Я хотела возразить. Не могла. Потому что часть меня — та, которая хотела мести, свободы, жизни без него — действительно обрадовалась бы. Только не сейчас. Сейчас я чувствовала не радость. Странную, тягучую боль в груди.

— Дальше, — сказала я.

— «Вдовий венец» — ложная страница, — сказал он. — Та, что ты прочитала в гримуаре. Её написал не я. И не Моргана.

— Кто?

— Её муж, — сказал Николас. — Он был магом. Сильным. Он хотел, чтобы проклятие перешло на его сына, на внука, на весь род. Он хотел мести. И он переписал гримуар, добавил ту страницу. Чтобы никто не искал настоящий способ — любовь. Чтобы все верили в смерть и ненависть.

— А настоящий способ? — спросила я.

— Настоящий способ — искренняя ненависть жены до её смерти от чужой руки, — сказал он. — Не от моей. От любой другой. Если жена ненавидит мужа по-настоящему — всей душой, всем сердцем, всей кровью — и умирает не от его руки, проклятие переходит на убийцу. А муж становится свободен.

Я смотрела на него.

— Ты хочешь, чтобы я ненавидела тебя?

— Я хочу, чтобы ты жила, — сказал он. — Если ты не можешь полюбить меня — возненавидь. Искренне. По-настоящему. И тогда, может быть, когда ты умрёшь — не завтра, не через год, а когда придёт твоё время — проклятие уйдёт. И я буду свободен.

— Пока ты будешь свободен, я буду мертва, — сказала я. — Это не выход.

— Для меня — выход, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты умирала. Но если ты умрёшь — от старости, от болезни, от несчастного случая — я хочу, чтобы твоя смерть принесла мне свободу. А не проклятие.

— Ты говоришь загадками, — сказала я. — Я ничего не понимаю.

— Это всё, что я могу сказать, — ответил он. — Остальное — если скажу — ты возненавидишь меня специально. А специальная ненависть не работает. Нужна настоящая. Искренняя. Та, что рождается из боли и правды.

— Так дай мне правду! — крикнула я, вскакивая с кресла. — Всю! Сразу! Не кусками, не намёками, не загадками!

— Не могу, — сказал он.

— Не хочешь!

— Не могу, — повторил он. — Потому что если я скажу, ты возненавидишь меня. Специально. Ради спасения. А такая ненависть не сработает. Она будет ложной. А проклятие чувствует ложь.

Я сжала кулаки.

— Ты издеваешься надо мной.

— Нет, — он покачал головой. — Я пытаюсь спасти тебя. И себя. И этот проклятый род, который триста лет ждёт освобождения.

— А если я не хочу тебя спасать? — спросила я. — Если я хочу просто жить? Без любви, без ненависти, без проклятия?

— Тогда умрут оба, — сказал он. — Ты — от старости. Я — от проклятия через год. И род Бейвуд прервётся. А проклятие перейдёт на твою семью — на Файервидов. На твою мать, сестёр, братьев.

Я замерла.

— Что?

— Проклятие ищет новый дом, — сказал он. — Если я умру без наследника, без жены, которая его приняла — оно уйдёт в ближайший род по крови. В Файервид.

— Это ложь.

— Это правда, — сказал он. — Самая страшная правда, которую я знаю.

Я смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие губы. На его глаза — синие, усталые, почти мёртвые.

— Ты поэтому женился на мне? — спросила я. — Чтобы спасти свой род? Или чтобы проклятие не перешло на мой?

— Чтобы спасти тебя, — сказал он. — И твою семью. И свой род. И себя. Всё вместе. В одном браке, который ты ненавидишь.

— Я не ненавижу тебя, — сказала я. — Пока.

— Знаю, — кивнул он. — Поэтому и боюсь.

Я выбежала из его комнаты.

Не пошла — выбежала. Босиком, в ночной сорочке, по холодному камню, в темноту коридоров, где тени шептали моё имя, а волки выли за окнами.

Я не плакала. Я кричала.

Внутри.

Так громко, что, казалось, стены должны были рухнуть.

Он обманул меня.

Снова.

Не сказал главного. Не объяснил. Оставил с намёками и загадками, как ребёнка, которому не доверяют правду.

— Ненавижу! — прошептала я, но голос мой сорвался.

Я не знала, ненавижу ли его. Или себя. Или проклятие, которое заставляло нас плясать под свою дудку.

Я вбежала в свои покои, захлопнула дверь, заперлась на все засовы и сползла по стене на пол.