Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 57)

Медальон я всё ещё сжимала в руке.

Он был тёплым.

Живым.

Как его сердце.

Как моё, которое колотилось где-то в горле.

Я смотрела на медальон и думала.

Он сказал: если я умру от чужой руки, ненавидя его — проклятие уйдёт. И он будет свободен.

Он сказал: если я полюблю его — проклятие тоже может уйти. Но это не точно — никто не пробовал.

Он сказал: если я не сделаю ни того, ни другого — он умрёт через год, а проклятие перейдёт на мою семью.

У меня не было выбора.

Я должна была либо полюбить его, либо возненавидеть.

Либо стать его спасением — либо его смертью.

Но я не умела ни любить, ни ненавидеть по заказу.

Я могла только чувствовать — то, что чувствовала.

А чувствовала я… пустоту.

Ту самую, что появилась на балу, когда он ушёл, оставив меня одну среди чужих людей, под чужими свечами.

Пустоту, которая заполнялась им.

Его голосом. Его взглядом. Его руками.

Я не хотела этой пустоты.

Я хотела свободы.

Но свобода теперь означала его смерть. Или мою.

Какой жестокий выбор.

Утром я не вышла к завтраку.

Элли принесла еду в комнату — я не притронулась. Она спросила, что случилось — я не ответила. Она сказала, что граф спрашивает о моём здоровье — я велела передать, что жива и здорова, но видеть его не желаю.

Николас не пришёл.

Не постучал. Не позвал. Не прислал записки.

Только лента — моя красная лента, которую я отдала ему в обмен на медальон — лежала на столике у двери.

Я взяла её.

Понюхала.

Она пахла не мной.

Она пахла им — дымом, деревом, чем-то горьким.

Он носил её у сердца всю ночь. И вернул. Потому что понял, что не имеет права на неё. Потому что я — не его. Не сейчас. Может быть, никогда.

Я сжала ленту в кулаке.

— Проклятый граф, — прошептала я.

И заплакала.

В первый раз за долгое время — не от злости, не от страха, не от жалости.

От бессилия.

От того, что не могла выбрать.

Любить или ненавидеть.

Жить или умереть.

Спасти его или погубить.

Я не знала.

Я знала только, что медальон всё ещё лежал на моём столе — тяжёлый, холодный, пульсирующий.

И что я не наложила на него разорительное заклинание.

Потому что разорять было нечего.

Всё уже было разрушено.

До основания.

Вечером я вышла в гостиную.

Николас сидел у камина — в кресле, которое он ненавидел (слишком мягкое, слишком женское), и смотрел на огонь.

Он не обернулся, когда я вошла.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я пришла, — ответила я.

— Чтобы ненавидеть?

— Не знаю. Может быть. Чтобы понять.

Я села напротив.

Между нами был столик — пустой, без чая, без печенья, без ничего.

— Ты сказал, что проклятие убьёт тебя через год, — начала я. — Это точно?

— Врачи говорят — да.

— А маги?

— Маги говорят — может быть, раньше. Если я перестану бороться.

— Ты борешься?

— Каждый день, — сказал он. — Ради тебя.

— Не надо бороться ради меня, — сказала я. — Борись ради себя.

— Я забыл, как это, — ответил он. — Бороться ради себя. Слишком долго я жил для других. Для отца. Для рода. Для проклятия.

— Тогда начни снова, — сказала я. — Прямо сейчас.