Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 47)

— Повторю. На случай, если ты забыл.

— Не забыл, — он посмотрел на меня. — Я ничего, что связано с тобой, не забываю.

Чай принесла Элли.

Мы пили молча.

Я смотрела в камин. Он смотрел на меня.

И в этой тишине было что-то новое — не враждебное, как раньше, а почти… домашнее. Как будто мы были женаты не месяц, а десять лет. Как будто проклятия не существовало. Как будто теней на стенах не было. Как будто мы могли просто сидеть и пить чай — муж и жена — и ничего больше не было нужно.

Но проклятие существовало.

Я чувствовала его — в тяжести воздуха, в холодке, который пробегал по спине, когда я отводила взгляд от огня, в пульсации кольца на пальце, которое каждый раз напоминало: ты не просто женщина, ты — часть этой истории, и история ещё не закончена.

Через пять дней Николас выздоровел настолько, что начал работать.

Он сидел в кабинете часами — разбирал бумаги, писал письма, встречался с управляющими. Я почти не видела его. Только вечером, за ужином, когда он уже не мог откладывать еду (я заставляла его есть — он подчинялся, но без аппетита).

Замок снова стал серым и холодным. Дождь вернулся. Волки выли по ночам. Тени на стенах — я поклялась, что они стали длиннее — двигались за мной следом.

Я скучала.

Не по разговорам — они были редкими и короткими. Не по его присутствию — он был рядом, за стеной, я слышала его шаги, когда он ходил по кабинету. Я скучала по тому Николасу, который лежал больной и называл меня «цветок мой». По тому, кто был уязвимым, открытым, почти нежным.

Я скучала по человеку, а не по графу.

Это было опасно.

Я знала.

Но ничего не могла с собой поделать.

Седьмой день после болезни выдался особенно тоскливым.

Дождь лил как из ведра. Ветер выл в трубах. Даже волки — и те замолкли, будто устали от этого бесконечного ноября.

Я сидела в гостиной — моей гостиной, той, что примыкала к спальне — и пыталась читать. Книга была скучной. Всё было скучным. Даже мысли — и те казались вялыми, как мухи в сиропе.

Я встала, прошлась по комнате. Семь шагов в длину, пять в ширину. Столько же, сколько вчера. И позавчера.

— Элли! — позвала я.

Элли прибежала мгновенно — она всегда была где-то рядом, как тень.

— Ваша милость?

— Где граф?

— В кабинете, ваша милость. Работает.

— Когда он закончит?

— Не знаю, ваша милость. Граф не говорит.

Я вздохнула.

— Принеси мне чаю. И печенья.

Элли убежала.

Я снова села в кресло.

И тут дверь в спальню — мою спальню, ту, которая соединялась с гостиной — открылась.

Я замерла.

В моей спальне никого не было. Я знала это — я только что оттуда вышла. Но дверь открылась сама собой. Медленно, с тихим скрипом, будто кто-то — невидимый, бестелесный — толкнул её изнутри.

Я встала.

Подошла к двери.

Заглянула внутрь.

Комната была пуста. Кровать застелена. Шторы задёрнуты. На полу — у самой двери — лежала книга.

Маленькая, потрёпанная, в кожаном переплёте.

Я подняла её.

Книга была тёплой. Не как гримуар — нет, та была живой, почти горячей. Эта была просто тёплой — как если бы кто-то держал её в руках минуту назад и положил на пол, не успев убрать.

Я открыла.

Первая страница.

«Дневник Николаса Бейвуда. Год 1248 от основания замка».

Я не крала его.

Я повторяла это себе снова и снова, как заклинание, как молитву, как оправдание перед невидимым судом.

Я не крала его. Он упал. Сам. Дверь открылась. Сама. Книга лежала на полу. Я просто подняла её.

Но я читала.

Я открыла страницу и читала, и не могла остановиться — как человек, который смотрит на пожар, зная, что огонь обожжёт, но не в силах отвести взгляд.

Записи были короткими. Неровными. Некоторые — в несколько слов, некоторые — на страницу, скомканные, злые, полные боли.

«1248, весна. Проклятие проснулось. Я чувствую его — оно внутри меня, оно шевелится, как червь. Отец говорит, что нужно жениться. Я не хочу. Не хочу убивать никого. Но проклятие требует. Оно всегда требует».

«1248, лето. Встретил Элеонору. Она смеётся громко, как колокол. Я сказал ей правду — о проклятии, о том, что, возможно, она умрёт. Она сказала: «Я не боюсь смерти. Я боюсь жизни без любви». Какая же она глупая. Какая красивая. Какая обречённая».

«1248, осень. Свадьба. Элеонора смотрит на меня такими глазами… Я не заслуживаю этого. Не заслуживаю любви. Она умрёт, а я останусь. Так всегда».

Дальше был пропуск. Много страниц — вырванных, я поняла это по неровным краям. Страницы, на которых была записана смерть Элеоноры. Николас вырвал их. Не захотел, чтобы кто-то прочитал.

Я перелистнула дальше.

«1258, зима. Десять лет одиночества. Проклятие сильнее, чем когда-либо. Я не сплю ночами — оно шепчет. У меня седеют волосы. Врачи говорят, что это от старости. Мне тридцать два. Я не старый. Я проклятый».

«1259, весна. Отец привёз Изабель. Она боится меня. Я вижу это по её глазам. Я не хочу жениться на ней. Но отец говорит, что если я не сделаю этого, проклятие убьёт меня. А если я умру, род Бейвуд прервётся. Нельзя. Нельзя. Нельзя».

«1259, лето. Изабель ненавидит меня. Я её не виню. Я сам себя ненавижу. За то, что не смог умереть раньше. За то, что втянул ещё одну женщину в это проклятие. За то, что слаб».

«1259, осень. Изабель умерла. Я убил её. Не проклятие. Я. Моими руками. Потому что она бросилась на меня с ножом, а я защищался. Но я мог бы не защищаться. Мог бы позволить ей убить меня. Не позволил. Потому что трус. Потому что хочу жить. Даже такой жизнью — проклятой, одинокой, бессмысленной — хочу жить».

Я перевернула страницу.

Дальше шёл длинный пропуск. Годы. Много лет.

А потом — я нашла себя.

Не по имени.

По описанию.