Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 46)

Как любовь, которую я так долго отрицала.

Глава 9

Николас поправлялся медленно.

Прошло три дня с той ночи, когда я почти отравила его, а потом передумала по вине дурацкого ласкового слова, сказанного во сне. Три дня я сидела у его постели, поила его отварами, читала вслух скучные книги из библиотеки (романов в этом проклятом замке не водилось, только хроники, трактаты и старые легенды, которые я знала наизусть ещё до свадьбы). Три дня он смотрел на меня своими синими глазищами — уже не мутными, не больными, а ясными, почти прозрачными, как северное небо после долгой зимы.

— Ты не обязана, — сказал он на второй день, когда я поправляла ему подушку.

— Что не обязана?

— Сидеть здесь. Ухаживать. У меня есть слуги. Камердинер. Лекарь.

— Лекарь старый и почти слепой, — ответила я. — Камердинер боится к тебе подойти, потому что ты уволил его предшественника за то, что тот подал тебе холодный чай. А слуги… слуги не умеют читать вслух. Скука убьёт тебя быстрее, чем проклятие.

Он усмехнулся — слабо, болезненно, но всё же.

— Ты боишься за меня, Азалия?

— Я боюсь остаться вдовой через неделю после того, как решила не убивать тебя, — ответила я. — Это было бы глупо.

— Очень романтично, — сказал он.

— Я не романтичная, — отрезала я и отвернулась к окну, чтобы он не видел, как мои щёки заливаются предательским румянцем.

Он не спорил.

Николас вообще перестал спорить после болезни. Он стал мягче, тише, уязвимее — и это пугало меня больше, чем его каменная маска. С каменным Николасом я знала, как бороться. Колкости, флирт с капитанами, шипы в сумках — обычное женское оружие. А с этим — больным, благодарным, говорящим «спасибо» за каждую ложку бульона — я не знала, что делать.

Он не давал мне повода ненавидеть его.

И это было невыносимо.

На четвёртый день ему стало лучше настолько, что он смог встать с постели.

Я застала его у окна — в одной рубашке, расстёгнутой на груди, босого, с растрёпанными волосами. Он смотрел на лес — чёрный, зубастый, враждебный — и в его позе было что-то такое… потерянное. Как у ребёнка, которого оставили одного на краю света.

— Тебе нельзя стоять, — сказала я, входя. — У тебя ещё слабость.

— Мне нельзя лежать, — ответил он, не оборачиваясь. — Когда я лежу, проклятие шепчет. Когда я стою — молчит.

— Что оно шепчет?

— Моё имя. Твоё имя. Имена тех, кто умер. Имена тех, кто умрёт.

Он повернулся ко мне.

— Твоё — чаще всего.

Я подошла ближе.

Теперь мы стояли в двух шагах друг от друга, и я видела каждую морщинку у его глаз, каждый седой волосок на висках, каждую трещинку на его губах, которые так и не зажили после болезни.

Проклятие не отпускало.

Оно только притаилось, как зверь в засаде, и ждало момента, чтобы нанести следующий удар.

— Садись, — сказала я, беря его за руку. — Я принесу чай.

— Не уходи, — попросил он.

— Я на минуту.

— Минута — это вечность, когда проклятие шепчет.

Я замерла.

Николас никогда не говорил так — открыто, уязвимо, почти жалобно. Это было не в его характере. Или болезнь сломала какие-то внутренние барьеры, или проклятие становилось сильнее, чем его воля.

— Хорошо, — сказала я. — Я пошлю Элли.

Я подошла к двери, выглянула в коридор. Элли стояла у стены с подносом — будто ждала.

— Чай, — сказала я. — И что-нибудь поесть. Тёплое.

Она кивнула и убежала.

Я вернулась к Николасу.

Он стоял всё так же — у окна, босой, в рубашке нараспашку, и смотрел на меня.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Я же сказала, что вернусь.

— Я боялся, что ты солгала.

— Я не лгу тебе, — сказала я. — По крайней мере, в больших вещах.

— А в маленьких?

— В маленьких — иногда. Например, когда говорю, что не скучала по тебе, пока ты был на границе.

Он улыбнулся.

Той самой улыбкой — тёплой, почти счастливой, от которой у меня каждый раз сжималось сердце.

— Я знал, что ты скучала, — сказал он. — Поэтому оставил записку.

— Про ковёр?

— Про ковёр, — кивнул он. — Ты сожгла его?

— Сожгла.

— Звёзды понравились?

— Не твоё дело.

— Моё, — сказал он. — Всё, что связано с тобой, — моё дело.

Я отвернулась, чтобы он не видел моих глаз.

Потому что я снова краснела.

Что со мной происходило в последние дни? Я — Азалия де Файервид, женщина, которая поклялась мстить и выживать, — краснела, как девчонка, когда мужчина говорил ей комплименты. Это было унизительно. Это было глупо. Это было… невыносимо приятно.

— Садись, — сказала я, указывая на кресло у камина. — Иначе я уйду по-настоящему.

Он сел.

Послушный, как пёс.

Это тоже было странно — видеть этого огромного, сильного, сурового человека, который подчинялся моим словам. Не потому, что я приказывала. А потому, что, кажется, ему нравилось, когда я о нём заботилась.

— Ты странный, — сказала я, укутывая его пледом (плед был волчьим, и я старалась не думать о том, сколько зверей умерло, чтобы согревать хозяина замка).

— Ты уже говорила, — напомнил он.