Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 48)

«1271, зима. Был в Файервиде. Говорил с графом де Файервидом о союзе. Он показал мне портрет дочери. Азалия. Ей девятнадцать. У неё медные волосы и зелёные глаза. И такая… жизнь в лице. Такая злость. Такая гордость. Я влюбился. С первого взгляда. Как мальчишка. Как дурак. Как самоубийца».

Я перечитала эту запись три раза.

«Я влюбился. С первого взгляда. Как мальчишка. Как дурак. Как самоубийца».

Я знала это. Он говорил мне. Но читать — другое. Потому что дневник не врёт. Дневник — это душа, выплеснутая на бумагу. В дневнике нельзя играть роль.

Я перелистнула дальше.

«1272, весна. Подписан брачный контракт. Она не знает. Думает, что это обычная сделка — земли, золото, союз. Не знает, что я женюсь на ней, потому что не могу жить без неё. И потому что, возможно, она — последняя надежда. Если она не сможет полюбить меня, проклятие убьёт нас обоих. Но я надеюсь. Глупо. Отчаянно. Надеюсь».

«1272, лето. Свадьба. Она в красном — не в белом. Она презирает меня. Я вижу это. Я заслужил это. Но когда я надевал кольцо на её палец, она вздрогнула. Я хотел поцеловать её в губы — но не посмел. Поцеловал в щеку. Боялся, что если прикоснусь к её губам, то не смогу остановиться. Или она убьёт меня на месте. Не знаю, что страшнее».

Я читала дальше.

Запись за записью.

День за днём.

Он писал почти каждый день — коротко, отрывисто, как отчёт. Но эти короткие фразы говорили больше, чем любые长篇 письма.

«Она смеётся. Я слышал её смех сегодня — в первый раз. У неё звонкий смех, как у Элеоноры. Но злее. Мне нравится».

«Она флиртовала с капитаном. Я знаю, что она делала это, чтобы позлить меня. Я не зол. Я в ярости. Но я не показал. Я уволил капитана. Тихо. Без криков. Без скандала. Не хочу, чтобы она знала, как сильно меня ранили её игры».

«Она насылала проклятие на мою сумку. Шипы. Глупо. Мило. Проклятие отскочило и ранило её. Я перевязывал её руку, и мои руки дрожали. Я боялся, что она умрёт. Боялся так, как не боялся никогда — даже когда умирала Элеонора. Потому что она — другая. Она — последняя. Если она умрёт, я умру с ней».

«Она сожгла ковёр. Звёзды понравились ей — я знаю, потому что смотрел на её лицо через магический кристалл. Это подло — подглядывать. Но я не мог удержаться. Я хотел видеть её радость. Я хочу видеть её радость всегда».

«Я был болен. Она ухаживала за мной. Я не заслужил этого. Но я принял. Потому что это лучшее, что было в моей жизни».

Я перелистала на последнюю запись.

Дата была вчерашняя.

«Проклятие требует ненависти. Я не могу её дать. Она прекрасна, когда злится. Грешно ли любить ту, кого убьёшь?».

Я закрыла дневник.

Мои руки дрожали.

Я сидела на полу в спальне, прижавшись спиной к кровати, с дневником Николаса в руках, и чувствовала, как мир рушится вокруг меня.

Не потому, что я узнала что-то новое.

А потому, что старое — то, что я отказывалась принимать — стало неопровержимым.

Он любил меня.

Не надеялся полюбить. Не пытался полюбить. Любил. Уже. С первого взгляда. Несмотря на проклятие, на мои колкости, на мои попытки навредить ему, на моё желание убить его.

Любил.

А я? Что чувствовала я?

Я не знала.

И это бесило меня больше всего.

—

Я спрятала дневник под подушку.

Не потому, что хотела его украсть — я верну его. Потом. Когда пойму, что всё это значит. Сейчас я не могла смотреть на него. Не могла читать эти строки — такие простые, такие искренние, такие… человеческие.

— Это актёрство, — сказала я себе.

Раньше эта мысль успокаивала меня. Теперь — нет.

— Он актёр. Он играет роль любящего мужа, потому что знает, что только так может снять проклятие.

Но дневник не был рассчитан на чужие глаза. Дневник был для него. Для его души. Для его боли.

В дневнике не играют.

— Может быть, он знал, что я найду его? — спросила я себя. — Может быть, он нарочно оставил его там, где я могла увидеть?

Дверь открылась сама собой. Книга упала на пол. Слишком театрально. Слишком нарочито.

Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Это актёрство. Он хочет, чтобы я поверила, что он меня любит. Чтобы я почувствовала вину. Чтобы я полюбила его в ответ.

Даже если это актёрство — оно работало.

Потому что я чувствовала.

Не любовь. Но что-то, что было на неё очень похоже.

Жалость. Стыд. Благодарность. Желание защитить.

Или просто усталость от борьбы.

—

Я не пошла к нему в тот вечер.

Сказалась больной. Элли принесла ужин в комнату, но я не ела. Сидела на кровати, сжимая в руке камень со звездой — тот, что он подарил — и смотрела в одну точку на стене.

Николас пришёл через час.

Я слышала, как он остановился у двери. Как постучал.

— Азалия?

— Я больна, — ответила я. — Не входи.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто устала.

Молчание.

— Ты врёшь, — сказал он. — Я чувствую.

— Ты ничего не чувствуешь. Ты просто боишься, что я умру, не успев полюбить тебя.

Это было жестоко.

Я знала.

Но я хотела проверить — как он отреагирует на жестокость. Сорвётся ли маска. Покажет ли он своё истинное лицо — лицо человека, который использует меня, чтобы снять проклятие.

— Ты права, — сказал он после долгой паузы. — Я боюсь. Не только этого. Я боюсь, что ты умрёшь вообще. Даже если не полюбишь меня. Просто умрёшь — от болезни, от несчастного случая, от старости через пятьдесят лет. Я боюсь, потому что не хочу жить в мире, где тебя нет.

Я замерла.

— Это актёрство? — спросила я.