Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 23)

Я взялась за ручку.

Дёрнула.

Дверь открылась с визгом, похожим на крик.

За ней была комната.

Маленькая, квадратная, без окон. Стены — голый камень. Пол — земляной, утрамбованный. В углу — что-то, накрытое рваной тканью.

Я подошла ближе.

Дёрнула ткань.

И замерла.

Это был портрет.

Большой, в полный рост, в тяжёлой деревянной раме, почерневшей от времени. На портрете была изображена женщина.

Молодая.

Красивая.

Мёртвая.

Я не преувеличиваю. Художник, писавший этот портрет, изобразил её уже мёртвой. Её кожа была серой, как пепел. Глаза — открытыми, но пустыми, как у куклы. Волосы — разметались по подушке, на которой она лежала.

На шее у неё было кольцо.

Такое же, как у меня.

Чёрное, матовое, с бесцветным камнем.

Но её кольцо было расколото.

Трещина прошла через камень, через оправу, через сам металл — будто кто-то ударил по нему молотом.

На шее женщины была рана.

Глубокая. Резаная. От уха до уха.

Кровь натекла на подушку, на платье, на пол.

И в этой крови, на холсте, кто-то написал одно слово.

«Прости».

Я отшатнулась.

Споткнулась о край кровати, которой в комнате не было — портрет стоял на полу, прислонённый к стене, и мне показалось, что женщина на нём смотрит на меня.

Смотрит пустыми глазами.

И просит.

Не прощения.

Мести.

— Кто она? — прошептала я.

Голос ответил из темноты.

— Первая жена Николаса. Леди Элеонора Бейвуд. Умерла в день свадьбы.

Я обернулась.

В дверях стояла женщина.

Старая, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Она была одета в чёрное платье — простое, грубое, монашеское. На голове — чёрный платок, из-под которого выбивались седые пряди.

— Кто вы? — спросила я.

— Я — ключница, — сказала она. — Хранительница этой башни. Или её пленница — как посмотреть.

— Вы Моргана?

Старуха рассмеялась.

Кашляющим, сухим смехом, похожим на треск старой бумаги.

— Нет, дитя. Моргана умерла триста лет назад. Я — её последняя служанка. Или её тень. Или её память. Я сама не знаю уже.

— Как вас зовут?

— Агнес, — сказала она. — Меня зовут Агнес. И я ждала тебя, Азалия.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ждали? Почему?

— Потому что ты — первая за сто лет, кто пришёл сюда не за проклятием. Ты пришла за правдой.

Она подошла к портрету и провела рукой по раме.

— Элеонора была хорошей девочкой. Молодой, глупой, влюблённой. Она сама хотела выйти за Николаса. Сама попросила своего отца о помолвке.

— И что случилось?

— Проклятие, — сказала Агнес. — В день свадьбы, когда они обменялись кольцами, она посмотрела в глаза тени на стене. Нечаянно. Просто подняла взгляд. И тень вошла в неё.

— И она умерла?

— Она убила себя, — сказала Агнес. — Взглянула в зеркало, увидела в своём отражении Моргану и перерезала себе горло. Николаус нашёл её через час. Он держал её в руках и плакал. А потом похоронил и не женился десять лет.

Я смотрела на портрет.

На рану на шее.

На расколотое кольцо.

— А вторая жена? — спросила я.

— Изабель, — сказала Агнес. — Её привёз отец Николаса. Силой. Она ненавидела его. Она прокляла его искренне, всей душой. И он убил её, когда проклятие начало пожирать его заживо. Она не хотела умирать. Но проклятие не спрашивает.

— А третья?

— Третья? — Агнес подняла бровь. — Третьей не было. Только ты.

— Но слуги говорили…

— Слуги врут, — перебила Агнес. — Или не знают правды. Вторая жена была последней. После неё Николас поклялся, что больше никогда не женится. Но проклятие требовало. Оно всегда требует. И ты появилась.

Я сделала шаг назад.

— Я появилась, потому что мой отец продал меня.

— Нет, — Агнес покачала головой. — Ты появилась, потому что Николас увидел твой портрет и понял: это она. Та, кто может его спасти. Не проклятием, не смертью. Любовью.