Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 27)
***
Его слова о суде и доказательствах подействовали на меня лучше любого успокоительного. Он не просто отрицал. Он действовал. Защищал нашу семью от той, что пыталась ее разрушить. И в этом был мой ответ.
Я решила больше не прятаться от своих страхов. На следующий день, когда Марк уехал в офис, я набрала номер Луизы. Та ответила с натянутой нежностью.
— Машенька! Ну наконец-то…
— Больше никогда не звони мне, Луиза, — сказала я холодно и четко. — Я знаю всю правду. И о тебе, и о том парне. И если ты еще раз попытаешься вмешаться в мою жизнь, я сама присоединюсь к иску Марка. Ты останешься без гроша и с испорченной репутацией. Ясно?
На той стороне повисла гробовая тишина. Потом послышался шипящий выдох.
— Ты пожалеешь об этом. Обои…
— Я уже пожалела, — перебила я ее. — О том, что когда-то считала тебя подругой. Прощай.
Я положила трубку и выключила телефон. Руки дрожали, но на душе было невероятно легко. Я сделала это. Я дала отпор. Я защитила свой дом, свою семью. Свой новый, хрупкий мир.
Когда Марк вернулся, я встретила его у двери. Он смотрел на меня вопросительно, ища в моих глазах следы утренних слез.
— Все в порядке, — сказала я и улыбнулась самой настоящей, невымученной улыбкой. — Я поговорила с Луизой. Думаю, она больше не позвонит.
Он удивленно поднял брови, потом его лицо озарила понимающая улыбка.
— Молодец. Сильно?
— Достаточно, — я пожала плечами, чувствуя странную гордость. — Я ведь не только цветочки выращивать умею.
Он рассмеялся, и этот смех снова звучал естественно. Он подошел и, не дотрагиваясь до меня, просто стоял рядом.
— Горжусь тобой.
Этих слов было достаточно. Мы стояли в прихожей, и между нами снова не было дистанции. Было понимание. Мы были командой, которая только что отразила первую атаку извне. И это нас сплотило сильнее, чем недели спокойной жизни.
***
Суд над Луизой Костровой был коротким и предсказуемым. Нашедшие ее журналисты после моего иска быстро потеряли к ней интерес, особенно когда Уваров предоставил неопровержимые доказательства ее клеветы и попыток шантажа. Суд обязал ее выплатить мне компенсацию за моральный вред и опубликовать опровержение. Для меня это было не вопрос денег, а вопрос принципа. Я должен был показать Маше, что могу защитить ее от любых угроз.
В день суда я вернулся домой рано. Маша ждала меня в гостиной.
— Ну как? — спросила она.
— Все кончено. Она больше не появится в нашей жизни.
Она кивнула, и я увидел, как с ее плеч спала последняя ноша. Она встала, подошла ко мне и, встав на цыпочки, поцеловала меня в щеку. Легко, почти невесомо. Но для меня это был поцелуй, сравнимый по силе с вулканическим взрывом.
— Спасибо, — прошептала она.
Я не стал ее удерживать. Просто стоял и смотрел, как она уходит на кухню, и чувствовал, как по моей щеке разливается жар от ее прикосновения. Это был первый поцелуй с того дня, как я нашел ее в постели с незнакомцем. Первый шаг к настоящему физическому сближению.
Вечером мы сидели в оранжерее, которая была почти готова. Оставалось только расставить растения. Мы пили чай и молча смотрели на закат. Ее рука лежала на подушке рядом с моей, и наши мизинцы почти касались друг друга.
— Знаешь, — сказала она задумчиво, — я, кажется, наконец-то поверила, что мы можем быть счастливы.
— Мы будем, — твердо пообещал я. — Я сделаю все для этого.
— Я знаю, — она повернула ладонь и накрыла ею мою руку. Ее прикосновение было теплым и уверенным. — Я тоже.
Мы сидели так, держась за руки, пока последние лучи солнца не угасли за горизонтом. И в этой тишине, в этом простом прикосновении, было больше близости, чем во всех словах и поцелуях. Мы были двумя половинками, которые медленно, но верно начинали срастаться заново. Уже не как прежде, а по-новому — сильнее, осознаннее, мудрее.
***
Жизнь после суда над Луизой обрела новое качество. Исчезла последняя тень, витавшая между нами. Я наконец-то смогла полностью расслабиться и довериться Марку. И это доверие проявлялось в мелочах. Я могла уснуть на его плече во время просмотра фильма. Он мог, не спрашивая, помассировать мне уставшие от тяжести спину. Мы снова стали парой. Не в полном смысле этого слова, до интимной близости было еще далеко, но мы были вместе.
Как-то раз на очередном приеме у врача, когда доктор делала УЗИ, Марк стоял рядом и смотрел на экран с таким благоговением, что у меня снова выступили слезы на глазах. Но на этот раз — от счастья.
— Вот видите, — улыбнулась врач, показывая на экран. — Вот ручка, вот ножка. А вот… смотрите, ваш малыш сосет пальчик. Все прекрасно, развивается соответственно сроку.
Марк молча смотрел на экран, и я видела, как дрожит его рука, лежащая на моей.
— Он… он настоящий, — прошептал он.
— Конечно, настоящий, — рассмеялась врач. — И очень активный.
После приема мы вышли из клиники, и он, не говоря ни слова, обнял меня прямо на улице. Крепко-крепко, прижимая к себе, как будто боялся отпустить.
— Спасибо, — прошептал он мне на ухо. — Спасибо, что дала мне этот шанс. Увидеть его.
— Это наш ребенок, Марк, — сказала я, обнимая его в ответ. — Наш.
Мы стояли, обнявшись, посреди шумной улицы, и мне было все равно на прохожих. В этот момент существовали только мы трое. Он, я и наш малыш, который сосал пальчик и, казалось, одобрительно улыбался нам с экрана УЗИ.
В тот вечер, вернувшись домой, мы впервые за долгие месяцы легли спать в одной комнате. Не как муж и жена, а просто как два человека, которым нужно быть рядом. Он лежал на спине, а я прижалась к его плечу, положив руку ему на грудь. Я чувствовала под ладонью ровный, спокойный стук его сердца. И засыпая, поняла, что это — тот самый ритм, под которым я хочу засыпать всю оставшуюся жизнь. Ритм дома. Ритм любви, которая прошла через ад, но сумела возродиться из пепла, став еще сильнее и мудрее.
Глава 16
Я стоял перед зеркалом в своей гардеробной и с трудом узнавал свое отражение. Темные круги под глазами, которые стали моими верными спутниками за последние месяцы, наконец-то начали исчезать. Но в глазах появилось что-то новое — не прежняя уверенность бизнесмена, а какая-то иная, более глубокая твердость.
Сегодня утром Маша впервые за все время нашего «перемирия» попросила меня помочь ей с выбором одежды для визита к врачу. Не потому что не могла сама, а потому что хотела моего мнения. Это был простой, бытовой жест, но для меня он значил больше, чем любые слова примирения.
Я вышел из спальни и застыл на пороге. Она стояла посреди комнаты в простом платье свободного кроя, повернувшись ко мне спиной.
— Марк, не застегивается, — сказала она, и в голосе ее слышалась легкая досада, смешанная с улыбкой. — Я, кажется, снова выросла.
Я подошел ближе. Мои пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки или лихорадочно печатать на клавиатуре, вдруг стали неуклюжими и дрожащими. Я взял в руки две половинки застежки на ее талии. Кожа под моими пальцами была теплой и упругой. Я чувствовал ее дыхание, слышал, как бьется ее сердце. И свое собственное, выстукивающее дробь в висках.
— Ничего, — прошептал я, с трудом справляясь с молнией. — Справимся.
Это было не просто о платье. Это было о нас. О нашей жизни, которую предстояло заново «застегнуть», подогнать под новые, изменившиеся обстоятельства.
Молния поддалась. Она обернулась, и наши взгляды встретились. В ее глазах я увидел не смущение, не страх, а спокойное, теплое доверие.