Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 26)
— Даже если я что? — тихо спросила я.
— Даже если ты не захочешь остаться со мной. Это твое убежище. Всегда.
В его глазах не было надежды. Была лишь горькая, обжигающая правда и готовность принять любой мой выбор. И в этот момент что-то во мне окончательно сломалось. Стена, которую я так тщательно выстраивала все эти недели, рухнула, не оставив после себя ничего, кроме щемящей нежности и понимания.
Я подняла руку и коснулась его щеки. Он замер, не дыша.
— Я не хочу убежища, Марк, — прошептала я. — Я хочу дома. С тобой.
Слезы выступили на его глазах. Он не стал их смахивать, просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько любви, боли и надежды, что у меня перехватило дыхание.
— Я построю тебе дом, Машуля. Я отстрою каждый кирпичик. Я обещаю.
И я поверила ему. Окончательно и бесповоротно.
***
Она прикоснулась ко мне. Добровольно. Сказала, что хочет дома. Со мной. После этих слов мир заиграл новыми красками. Казалось, даже воздух стал чище, а солнце светило ярче.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Лежал и смотрел в потолок, повторяя ее слова, как мантру. «Я хочу дома. С тобой». Это было больше, чем прощение. Это было принятие. Признание того, что она готова попробовать снова.
На следующее утро я спустился вниз и застал ее на кухне. Она стояла у плиты и что-то помешивала в кастрюле. На ней был мой старый растянутый свитер, и она была так прекрасна, что у меня снова защемило сердце.
— Доброе утро, — сказала она, обернувшись. И улыбнулась. Просто, без тени напряжения.
— Доброе утро, — я подошел, заглянул в кастрюлю. — Овсянка?
— С корицей и яблоком. Ты же любишь.
Она помнила. Она готовила для меня. Это был простой, бытовой жест, но для меня он значил больше, чем любые слова.
Мы завтракали вместе, за одним столом, как раньше. Разговаривали о пустяках — о погоде, о том, какую мебель выбрать для оранжереи, о том, что нужно купить кроватку. Это была обычная утренняя беседа обычной семьи. И это было самое большое счастье, которое я испытывал за последние месяцы.
После завтрака я поехал в офис. Впервые за долгое время я не чувствовал себя беглецом, покидающим поле боя. Я ехал на работу, зная, что вечером вернусь домой. К ней.
Рабочий день пролетел незаметно. Я разбирал накопившиеся дела, и даже проблемы с одним из поставщиков не выбили меня из колеи. Я был спокоен и сосредоточен. У меня был тыл. Была крепость, в которую я мог вернуться.
Вечером, вернувшись, я застал ее спящей на диване в гостиной. На животе у нее лежала раскрытая книга. Я осторожно забрал книгу, накрыл ее пледом и сел рядом, просто глядя на нее. На ее разметавшиеся по подушке волосы, на темные ресницы, лежащие на щеках, на легкую улыбку на губах. Она была мирна и беззащитна. И она была здесь. Со мной.
Я понял, что готов на все, чтобы защитить этот хрупкий мир. Чтобы больше никогда не стать причиной ее слез. Я поклялся себе в этом. Тихо, сидя рядом со спящей женой, в тишине нашего общего дома, который потихоньку снова становился домом.
Она пошевелилась во сне и прошептала мое имя. Негромко, почти неслышно. Но я услышал. И в этот момент понял — мы на правильном пути. Долгом, трудном, но единственно верном. Пути домой.
Глава 15
Покой и тишина загородной жизни были нарушены звонком на мобильный. Неизвестный номер. Я ответила из любопытства.
— Ну что, Машенька, наслаждаешься жизнью в золотой клетке? — знакомый до тошноты голос прозвучал в трубке, и у меня похолодели пальцы. Луиза.
— Как ты достала мой номер? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— О, милая, у меня есть связи. Слушай, я тут подумала… Твой муженек вышвырнул меня из компании, как отработанный материал. После всех тех услуг, что я ему оказывала, — она сделала паузу, и в ее голосе послышалась сладкая, ядовитая угроза. — Мне кажется, несправедливо оставлять тебя в неведении. Ты ведь даже не представляешь, насколько близки мы были с Марком после твоего бегства.
Я молчала, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Она лжет. Она просто лжет. Но ее слова, как змеи, заползали в душу, пробуждая старые демоны.
— Он такой… страстный, когда уязвлен, — продолжала она сладким голоском. — И так нуждался в утешении. Мы провели вместе несколько вечеров. Очень откровенных. Хочешь, расскажу подробности?
— Не надо, — с трудом выдохнула я.
— Как знаешь. Но подумай, дорогая. Ты действительно хочешь растить ребенка с мужчиной, который не может прожить и месяца без женского внимания? Который так легко тебе изменил? Я ведь не первая, я просто… самая настойчивая.
Она рассмеялась и бросила трубку. Я сидела, окаменев, и смотрела в окно на строящуюся оранжерею — символ наших новых надежд. А в ушах звенел ее голос, отравляя все вокруг. Я хотела верить Марку. Я почти поверила. Но страх — штука живучая. Он, как сорняк, пускает корни глубоко и вылезает в самый неподходящий момент.
Я не сказала Марку о звонке. Не потому что поверила Луизе, а потому что боялась его реакции. Боялась, что его ярость разрушит наш хрупкий, только что установившийся мир. Но трещина появилась. Маленькая, почти невидимая, но я чувствовала ее каждой клеткой своего тела.
***
Я заметил, что Маша снова стала замкнутой. Не такой, как в первые дни, но тень прежней настороженности вернулась в ее глаза. Она отстранилась, перестала искать моего общества, ее улыбки стали редкими и вымученными.
Я ломал голову, что же я сделал не так. Может, слишком настойчив? Может, слишком быстро двигаюсь? Я решил дать ей пространство, отступить на шаг. Перестал приносить завтрак в постель, стал реже заговаривать первым. Но это лишь усугубляло ситуацию. Дистанция между нами снова начала увеличиваться.
Как-то вечером я нашел ее в оранжерее. Она сидела на полу, прислонившись к стеклянной стене, и смотрела в ночное небо. На ее щеках блестели слезы.
— Маша? — я подошел и осторожно опустился рядом. — Что случилось?
Она покачала головой, не глядя на меня.
— Ничего. Просто… гормоны, наверное.
— Не ври мне, пожалуйста, — мягко сказал я. — Я вижу, что тебе плохо. Дай мне помочь. Хоть чем-то.
Она обняла свои колени и прижалась к ним лбом.
— А ты помнишь тот вечер? В своем кабинете? С Эльвирой?
Вопрос ударил меня, как обухом по голове. Я не ожидал этого.
— Помню, — тихо ответил я. — И каждый день проклинаю себя за него.
— А что было после? — она подняла на меня глаза, полные боли. — Ты же не сразу пришел домой. Где ты был? С кем?
Я понял. Это не просто ревность. Это страх. Страх, что это повторится. Что ее доверие снова окажется разбитым.
— Я был в баре, — честно сказал я. — Один. Я пил, пытаясь забыться. Потом поехал к родителям, искать тебя. Потом… потом метался по городу, по всем гостиницам. Маша, клянусь тебе, с того момента, как ты ушла, и до той ночи в кабинете, я не прикоснулся ни к одной женщине. Да и после… это была однажды, и это была ужасная ошибка, которую я никогда не повторю.
Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются недоверие и желание верить.
— Луиза звонила мне, — наконец выдохнула она. — Говорила, что вы были вместе. Что ты искал у нее утешения.
Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Гнев, горячий и слепой, закипел во мне. Но я сдержал его. Сейчас важнее было ее спокойствие.
— Она лжет, — сказал я предельно четко. — Я не просто не был с ней. Я подал на нее в суд за клевету и вымогательство. Уваров уже передал в суд все доказательства — записи с камер, ее переписку с тем парнем, которого она к тебе подослала. Ты хочешь, я покажу тебе материалы дела?
Она смотрела на меня, и постепенно напряжение стало уходить из ее плеч. Слезы высохли.
— Нет, — прошептала она. — Не надо. Я… я верю тебе.
Но я видел — чтобы поверить окончательно, ей нужно было время. И я был готов его дать. Сколько угодно.