Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 29)
— Доктор говорил о стрессе, — перебила я. — А мой муж, который пытается спасти наш дом от разорения, — это не стресс. Это реальность. И мы пройдем через это вместе. Как и через все остальное.
Его глаза наполнились такой благодарностью, что у меня сжалось сердце.
— Просто… будь рядом. Как сейчас.
— Я всегда рядом, — я крепче сжала его пальцы. — Мы команда, помнишь?
Он кивнул, и тень в его глазах чуть отступила.
— Команда, — повторил он. — Спасибо, Маш.
В ту ночь он снова не спал. Я слышала, как он ходит по кабинету наверху, разговаривает по телефону. Но на этот раз я не чувствовала себя одинокой и брошенной. Я знала — он борется за нас. За наше будущее. И я была готова быть его тылом. Его тихой гаванью, в которую он мог вернуться после битвы.
Я встала, налила стакан теплого молока и поднялась к нему в кабинет. Он сидел за столом, уткнувшись в бумаги. Я поставила стакан перед ним.
— Пей. И ляг спать. Завтра будет новый день, и тебе понадобятся силы.
Он посмотрел на меня, и на его лице появилась усталая, но настоящая улыбка.
— Ты права. Как всегда.
Я обняла его за плечи и прижалась щекой к его голове.
— Мы справимся, Марк. Вмести.
И я верила в это. Безусловно.
***
Следующие несколько дней стали для меня настоящим адом. Встречи с юристами, переговоры с банками, попытки выйти на след Терещенко. Давление было колоссальным. Каждое утро я просыпался с каменной тяжестью на душе и каждую ночь засыпал с мыслями о том, как спасти компанию от неминуемого краха.
Но теперь все было иначе. Теперь у меня был тыл.
Маша не лезла с расспросами, не требовала внимания. Она просто была рядом. Готовила мне ужин, даже если я возвращался за полночь. Оставляла в кабинете записки с простыми словами: «Я в тебя верю» или «Мы все преодолеем». Как-то раз я нашел на своем столе свежеиспеченное печенье в виде маленьких подков — «на удачу», как объяснила она позже.
Ее поддержка была тихой, ненавязчивой, но невероятно мощной. Она стала тем якорем, который не давал мне сорваться в отчаяние. Когда я чувствовал, что вот-вот сломаюсь, я вспоминал ее глаза, полные веры в меня. И находил силы двигаться дальше.
Однажды вечером, когда я в очередной раз сидел над документами, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, она вошла в кабинет.
— Я не буду тебе мешать, — сказала она. — Просто посижу тут.
Она устроилась в кресле у камина с книгой. Мы не разговаривали. Она читала, я работал. Но ее присутствие согревало комнату, наполняло ее спокойствием. Стресc, который раньше съедал меня изнутри, теперь отступал, стоило ей оказаться рядом.
Спустя пару часов я откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Тупик. Казалось, все пути отрезаны.
— Расскажи мне, — тихо сказала она, отложив книгу.
Я посмотрел на нее. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на меня с таким участием, что мне захотелось все выложить. И я выложил. Все сложности, все тупики, все свои страхи.
Она слушала, не перебивая. А потом сказала:
— А если посмотреть на эту схему вывода денег не как финансист, а как… ну, как я? Как человек, который видит не цифры, а узор? Мне кажется, здесь есть нестыковка. Смотри.
Она подошла к столу и ткнула пальцем в одну из схем движения средств.
— Вот эти переводы… они идут через три разных банка, но заканчиваются в одном. Разве это не подозрительно? Как будто кто-то пытался запутать следы, но в последний момент поленился или испугался.
Я уставился на схему. Она была права! Элементарная логика, на которую я, ослепленный цифрами и гневом, просто не обратил внимания. Эта «нестыковка» могла стать ключом.
— Маша, ты гений! — я вскочил и, не помня себя, схватил ее в объятия и закружил.
Она рассмеялась, обнимая меня за шею.
— Осторожно! Не тряси своего финансового консультанта!
Я поставил ее на пол, но не отпускал. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как бьется ее сердце в унисон с моим.
— Спасибо, — прошептал я. — Ты не представляешь…
— Я представляю, — она положила ладони мне на грудь и посмотрела в глаза. — Потому что мы команда. И вместе мы справимся с чем угодно.
В ту ночь, благодаря ее подсказке, мы с Уваровым вышли на след одного из подставных лиц, через которого Терещенко пытался отмыть деньги. Это был первый луч света в кромешной тьме. И этот луч зажгла она. Моя жена. Мое спасение. Моя самая большая удача.
Глава 17
Я наблюдала, как Марк превращает наш дом в штаб по спасению его бизнеса. Стол в гостиной был завален бумагами, на стенах висели схемы. Но теперь это не вызывало у меня прежней тревоги. Была какая-то странная отстраненность. Да, мое замечание о схеме переводов помогло. Да, он смотрел на меня после этого с новым уважением. Но это не меняло главного — той пропасти, что все еще зияла между нами.
Он пытался вовлечь меня, делился успехами, спрашивал мнения. И я отвечала. Деловым, ровным тоном. Как консультант. Не как жена. Я видела, как он надеется на большее — на тепло, на участие, на возвращение тех вечеров, когда мы сидели вместе в оранжерее. Но я не могла. Каждый раз, когда я ослабляла бдительность, в голове всплывала картина: его спина в офисе, его голос, говорящий «ска», его измена.
Как-то раз, когда он в отчаянии говорил о проблемах с банком, я дала дельный совет — обратиться к председателю правления. Он удивился, что я помню ту историю с его сыном. Но вместо радости в его глазах я увидела ту самую, опасную надежду. Надежду на то, что вот сейчас лед тронется.
«Нет, — подумала я. — Еще нет».
Когда на следующий день совет сработал и арест со счетов сняли, он привез мне мороженое. Целый килограмм. Мы сидели в гостиной среди бумаг, и он смотрел на меня так, словно ждал, что я растаю вместе с пломбиром.
— Спасибо, — сказала я деловым тоном. — Хорошая стратегическая находка с твоей стороны.
Его лицо на мгновение помрачнело, но он быстро взял себя в руки.
— Это не стратегия, Маша. Я просто хотел сделать тебе приятное.
— Спасибо, — повторила я и встала. — Я устала. Пойду отдохну.
Уходя, я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не сдавался. И в этом была его сила. Но и моя слабость. Потому что где-то глубоко внутри я уже начинала тонуть в этом упорном, терпеливом внимании. И это пугало больше, чем любая ссора.
***
С каждым днем мы все ближе подбирались к Терещенко. Цепочка вывода денег прояснялась, часть средств удалось заблокировать. Бизнес-кризис медленно, но верно отступал. Но кризис в моем доме — нет.
Маша помогала мне. Ее ум был невероятно острым, ее интуиция — поразительной. Но между нами стояла невидимая стеклянная стена. Я мог касаться ее только взглядом. Словами, касающимися работы. Любая попытка перейти на личное встречала вежливый, но непреодолимый отпор.
Как-то вечером, разбирая документы, она вдруг замерла и положила руку на живот. Лицо ее озарила улыбка — та самая, настоящая, которую я не видел целую вечность.
— Что? — спросил я, затаив дыхание.
— Ничего, — она тут же поймала себя и сделала лицо невозмутимым. — Просто малыш пинается.
Мое сердце упало и взлетело одновременно. Он пинается. Наш сын. И она улыбнулась. Но не мне. Просто жизни внутри нее.