Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 20)
Часы в стерильной, пропахшей антисептиком приемной больницы шли мучительно медленно, растягивая каждую секунду в вечность. Я метался по короткому коридору, как дикий зверь в клетке, не в силах усидеть на пластиковом стуле. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Тот тип, Даниил, сидел на скамейке у стены, ссутулившись, и молча смотрел в линолеумный пол, заламывая пальцы. Мы обменялись парой фраз, даже представились, как дураки на дуэли перед смертельной схваткой. «Марк Левцов». «Даниил Градов». Но сейчас до него не было никакого дела. Он был лишь частью кошмара, который я сам же и устроил.
Дверь с табличкой «Врач» открылась, и вышел тот самый мужчина в зеленом халате, что ехал с нами в скорой. Лицо у него было усталым и непроницаемо серьезным.
— Родственники Марии Левцовой?
— Я муж! — шагнул я вперед, инстинктивно оттесняя Даниила своим плечом. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Ваша супруга в реанимационном отделении, — врач говорил четко, отчеканивая каждое слово, и его холодный тон замораживал кровь. — У нее открылось маточное кровотечение. Достаточно сильное.
Земля ушла из-под ног. Я почувствовал, как подкашиваются колени, и схватился за холодную стену для опоры, чтобы не рухнуть.
— Кровотечение? Почему? От удара? Она… она умрет? — последнее слово вырвалось хриплым шепотом.
— Причины выясняются. Сейчас врачи борются за ее жизнь, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал еще суровее, — и за жизнь ребенка.
Ребенок.
Это слово прозвучало не как слово, а как глухой подземный взрыв, от которого содрогнулось все мое существо. В ушах зазвенело.
— Ребенка? — переспросил я, не веря.
— Срок маленький. Около шести недель. Прогнозы очень осторожные. Шансы, безусловно, есть, но ситуация критическая. Вам нужно подписать согласие на проведение возможных оперативных вмешательств.
Шесть недель. Значит, тогда… перед ее отъездом. В ту последнюю ночь, когда я просто держал ее, еще не зная, что уже потерял. Наш ребенок. Наше с ней продолжение. То, о чем мы иногда шептались в темноте, но все откладывали «на потом».
Ко мне подошел Даниил. Он был бледен, как смерть, и его обычно уверенное лицо было искажено гримасой шока.
— Ребенок? — переспросил он тихо, глупо, как эхо.
Я мог только кивнуть, сжав челюсти так, что они затрещали. В горле стоял огромный, колючий ком. Вся моя злость, вся ревность к этому мужчине куда-то испарились, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и всепроникающий стыд.
— Держись, — неожиданно сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он положил руку мне на плечо, и это касание было лишено какого бы то ни было вызова. — Сейчас ей нужны оба… или кто угодно, лишь бы она выжила. И он.
Я лишь снова кивнул, глотая слюну и слезы, которые предательски подступили к глазам. Мой ребенок. Наш ребенок. И я, своим идиотским поведением, своим ослепляющим недоверием, своей дикой, животной дракой, мог уничтожить все это в один миг. Навсегда.
***
Я плыла в темной, теплой, вязкой воде, изредка выныривая на поверхность, где царили боль и голоса. Боль стала приглушенной, далекой, благодаря капельнице, впускавшей в вену что-то прохладное и успокаивающее. Но страх был здесь, внутри, живой, цепкий и удушливый, как подушка, прижатая к лицу.
— Машенька… родная моя… — услышала я сдавленный, дрожащий голос матери.
Я с огромным усилием открыла глаза, словно веки были налиты свинцом. Над моим лицом склонились два родных, любимых силуэта — мама и папа. В их глазах, налитых слезами, стоял неподдельный, животный ужас. Такого я не видела никогда.
— Мама… — мой голос был слабым, сипящим шепотом. — Что со мной? Что случилось?
— Тихо, доченька, тихо, не говори, — она гладила мою руку, запутавшуюся в трубках капельницы, а по ее щекам беззвучно текли слезы. — Ты в больнице. Все будет хорошо. У тебя просто… небольшой сбой. Угроза.
— Какая угроза? — настойчиво прошептала я, чувствуя, как паника снова поднимается внутри.
Отец, стоявший за ее спиной, тяжело вздохнул. Его лицо было старым и серым.
— Угроза выкидыша, Машуль, — тихо сказал он, и слова его упали, как камни.
Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Выкидыш. Значит, это не сон, не галлюцинация. Я и правда беременна. От Марка. В самый разгар нашего кошмара, нашего взаимного уничтожения.
— Где Марк? — спросила я, не открывая глаз.
— В коридоре. Его не пускают сюда, — еще тише ответил отец. — Он… он в ужасном состоянии, Машуль. Не узнать его.
Я отвернулась к стене, на которую падал холодный свет больничной лампы. Слезы, горячие и соленые, подступили к горлу, заставляя сглотнуть. Ребенок. Ребенок, которого мы так хотели все эти счастливые годы. О котором я иногда позволяла себе мечтать, чувствуя его крепкие объятия. И сейчас этот крошечный комочек жизни, наше с ним чудо, висит на волоске. Из-за чего? Из-за нашей гордости, нашей глупости, нашего неумения прощать и слушать.
— Врач говорит, что есть все шансы сохранить, — продолжала мама, пытаясь говорить бодро, но ее голос предательски дрожал. — Главное — полный покой. Абсолютный. И… никаких стрессов. Никаких.
Никаких стрессов. Горькая, истерическая усмешка застряла где-то глубоко внутри. Слишком поздно для таких советов. Самый большой стресс своей жизни я уже пережила. И виновник его сейчас стоял за дверью.
***
Мне разрешили войти в палату только на следующее утро, после того как Машу перевели из реанимации в обычную палату. Она лежала на белоснежной кровати, затерявшись среди подушек и одеял, и казалась такой маленькой, хрупкой и беззащитной, что сердце сжалось от боли. Глаза ее были закрыты, но по напряженным, слегка подрагивающим векам я понял, что она не спит, а просто прячется от мира.
Я подошел, стараясь ступать бесшумно, и сел на жесткий пластиковый стул рядом с кроватью. Не решаясь прикоснуться, сложил руки на коленях, чтобы они не дрожали.
— Маш… — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Прости.
Она медленно открыла глаза. В них не было ни ненависти, ни любви, ни даже упрека. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и пустота, как после долгой бури.
— Ты знал? — тихо спросила она, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Про ребенка? До вчерашнего дня?
— Врач сказал вчера. В приемной. Я… я не знал, — честно признался я, чувствуя, как жгучий стыд снова заливает меня с головой. — Если бы я знал… Боже, Маша, если бы я знал!
Она кивнула, почти незаметно, и перевела взгляд на потолок.
— Ирония судьбы, да? — голос ее дрогнул, но слез не было. Она была пуста и для слез. — Мы оба с тобой изо всех сил рушим все, что у нас было, все, что строилось годами… А тут… такая хрупкая, новая жизнь. Посреди всего этого ада.
— Мы не будем ничего рушить, — сказал я с внезапной, отчаянной горячностью, наклоняясь к ней. — Я все исправлю. Слышишь? Все. Я буду на руках носить тебя. Я буду дышать за тебя, если понадобится. Я сделаю все, что ты скажешь, все, что потребуется. Только… только дай нам шанс. Ему. — Я нерешительно, почти с благоговением, коснулся ладонью ее живота, скрытого под легким больничным одеялом. Там, под тонкой кожей, билась наша общая надежда.
Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Просто лежала и смотрела в потолок.
— Я не знаю, Марк, — прошептала она, и наконец в ее глазах выступили слезы, медленные и горькие. — Я не знаю, хочу ли я этого ребенка от человека, который так легко, так сразу поверил, что я способна на такую грязь, на такую подлость. Который выгнал меня, как собаку, не дав и слова сказать. Который… — она не договорила, закусив губу, но я все понял. Который сам тут же пустился во все тяжкие. Который сам изменил.
— Я не оправдываюсь, — сказал я, сжимая ее холодные, безжизненные пальцы. — Ничем. Я был ослеплен, я был идиотом, я был худшим подонком. Но клянусь тебе всем, что у меня есть, с того момента, как ты ушла, я не прикоснулся ни к одной женщине. И никогда не прикоснусь. Для меня есть только ты. Всегда была и всегда будет только ты.
Она ничего не ответила. Просто лежала и смотрела в окно, за которым был обычный пасмурный день, а слезы текли по ее вискам и впитывались в белоснежную подушку. Я сидел и держал ее руку, понимая, что никакие слова, даже самые искренние, сейчас не помогут. Только время. Только действия. Только ежедневное, ежеминутное доказательство своей любви и раскаяния.
***
Я стоял внизу, у главного входа в больницу, и затягивался сигаретой, хотя бросал курить пять лет назад. В голове стучало, как отбойный молоток: «Ребенок. У нее будет ребенок. От него». Я представлял ее лицо в машине скорой помощи — испуганное, потерянное, детское. И чувствовал себя последним подонком, мусором, который вломился в чужую жизнь с дурацкой корзиной конфет и наполеоновскими планами, решив, что он — рыцарь на белом коне, призванный спасти принцессу от злого дракона. А оказалось, что он лишь сорвал занавес в самый неподходящий момент и устроил представление, которое едва не закончилось трагедией.
Ко мне, шатаясь, подошел Марк. Он выглядел на двадцать лет старше, его лицо было изможденным, рубашка — мятая, на скуле красовался свежий синяк, а на губе — запекшаяся кровь. Но в его глазах, глубоко на дне, появилась какая-то новая, стальная решимость.