Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 21)
— Как она? — спросил я, отведя взгляд.
— Врачи говорят, самый острый кризис миновал. Кровотечение остановили. Но полный покой еще несколько недель, как минимум. Ребенка… ребенка сохранили, — он произнес это слово с таким благоговением и болью, что мне стало не по себе.
Я кивнул, чувствуя странное, нелогичное облегчение, смешанное с горечью.
— Я уезжаю, — сказал я, бросая окурок под ноги и задумчиво растирая его ботинком. — Обратно, в Хабаровск. Сегодня же вечером.
Он посмотрел на меня с искренним удивлением.
— Зачем? Ты же… ты, кажется, не из тех, кто легко отступает.
— Я же что? — я горько усмехнулся, ощущая вкус пепла во рту. — Думал, украду ее у тебя? Увезу в свой замок и буду осыпать алмазами? Посмотри на нее, Левцов. Вглядись. Она любит тебя. Даже через всю эту боль, ненависть и разочарование. Она носит твоего ребенка. Ее место здесь, с тобой, как бы цинично это сейчас ни звучало. Мое место — за тридевять земель от всего этого.
Он молчал, переваривая мои слова.
— Но запомни, — мои слова прозвучали тихо, но с той стальной твердостью, что заставила его встрепенуться. — Если ты еще раз, по своей глупости или по слабости, причинишь ей боль… если я хоть краем глаза увижу в ее соцсетях еще одну слезу из-за тебя… я вернусь. И на этот раз мы поговорим без свидетелей. И по-другому.
Я развернулся и пошел к своей арендованной машине, не оглядываясь. Миссия «спасителя» провалена с треском. Оставалось только отступить с достоинством, оставив их наедине с их болью, их ошибками и их… шансом.
***
Меня выписали через неделю. Врач, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, вручила мне на прощание кипу рекомендаций, рецептов и строгий-престрогий наказ, вбивая его в голову, как гвоздь: «Никаких нервов, молодой человек! — это она уже Марку, который стоял по стойке смирно. — Только покой. Положительные эмоции. Никаких тяжестей, включая сумки с продуктами. Иначе… — она многозначительно подняла палец, и мы оба понимали, что стоит за этим «иначе»».
Марк ждал меня на выходе из больницы с огромным, немного неуклюжим букетом скромных полевых ромашек — моих самых любимых цветов с детства. Он помог мне, бережно, как хрустальную вазу, сесть в машину, предварительно подстелив под спину специальную ортопедическую подушку, и повез не в нашу городскую квартиру, память о которой сейчас была для меня как открытая рана, а куда-то за город.
— Куда мы? — устало спросила я, глядя на мелькающие за окном знакомые и незнакомые места.
— Домой, — коротко и как-то очень уверенно ответил он.
Машина свернула с шоссе на ухоженную загородную дорогу, и вскоре перед нами, за кованым забором, возник тот самый уютный особняк в стиле шале, что мы когда-то с таким восторгом рассматривали в каталогах риелторского агентства, строя воздушные замки и мечтая о далеком-предалеком будущем.
— Ты купил его? — не веря своим глазам, прошептала я. Сердце защемило от нахлынувших воспоминаний.
— Для нас, — он заглушил мотор и повернулся ко мне, его взгляд был серьезным и прямым. — Для нашей семьи. Я купил его в тот день, когда ты уехала. Пытался заглушить боль. Глупо, да? Но теперь… Маша, я не прошу тебя забыть все. Я знаю, что это невозможно. Я прошу дать мне шанс все исправить. Здесь. Поживи здесь. Отдохни, приди в себя. Я буду рядом, всегда, в любой секунде. Но если захочешь, я буду в другом крыле. Или в гостевом доме. Или в городе. Решаешь только ты. Ты — хозяйка здесь.
Я смотрела на дом, на ухоженный сад, на деревянные качели на просторной веранде. Здесь, в наших мечтах, должно было пахнуть свежей выпечкой, звучать детский смех и царить наше счастье. А теперь это был самый красивый в мире лагерь для военнопленных, где нас охраняли боль, недоверие и призрак того вечера в его офисе.
Я закрыла глаза, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Покой. Положительные эмоции. Может быть, здесь… может быть, вдали от всего…
— Хорошо, — тихо сказала я, не глядя на него. — Я останусь. Но наши отношения… пока… только ради него. — Я положила руку на свой еще плоский, но уже такой важный живот.
Его лицо озарила такая яркая, такая беззащитная надежда, что мне стало почти больно смотреть.
— Согласен. На любых твоих условиях. На любых.
***
Она согласилась. Это было главное. Ее «хорошо» прозвучало для меня как оправдательный приговор. Я занес ее чемоданы в самую солнечную, просторную комнату на первом этаже с выходом в сад. Сам устроился в дальней, маленькой комнате на втором этаже, из окна которой было видно ее окно. Чтобы знать, когда у нее погаснет свет.
Первые дни были самыми тяжелыми. Она ходила по огромному, пока еще пустоватому дому, как неприкаянная тень, почти не разговаривала, отвечала односложно. Она напоминала мне ту самую Машу, которую я нашел в постели с незнакомцем, — такую же разбитую и потерянную. И вина за это снова и снова вонзалась в меня острым ножом.
Я старался быть невидимкой, тенью, готовой услужить: готовил по рецептам из интернета, изучая, что полезно при беременности, приносил еду на подносе в ее комнату, убирался в саду, чинил калитку — лишь бы быть рядом, лишь бы чувствовать ее присутствие в доме.
Как-то раз, ближе к вечеру, я нашел ее в гостиной. Она сидела в глубоком кресле у камина (который еще ни разу не топился) и смотрела в огромное окно на заходящее солнце. На коленях у нее лежала наша общая фотография в серебряной рамке — мы танцевали на своей свадьбе, счастливые, улыбающиеся, с глазами, полными любви и веры в будущее.
— Помнишь, как мы танцевали наш первый танец? — неожиданно для себя спросил я, замирая в дверях.
Она вздрогнула, но не обернулась.
— Ты наступил мне на ногу. На туфлю, которую я выбирала полгода, — ее голос был ровным, без эмоций.
— А ты сделала вид, что не заметила, — я рискнул сделать шаг внутрь и даже позволил себе улыбнуться. — И прошептала мне на ухо: «Главное — не останавливайся».
Она ничего не ответила, но я увидел, как уголки ее губ дрогнули, пытаясь сдержать улыбку. Это был крошечный, почти невидимый луч света в кромешной тьме нашего отчуждения. И в этот момент мне стало ясно, как день: я буду ждать. Я буду заслуживать ее прощение каждый день, каждую минуту. Столько, сколько потребуется. Год, два, десять. Всю жизнь.
***
Жизнь в загородном доме постепенно обрела свой странный, медленный, почти монастырский ритм. Марк оказался удивительно домашним. Он, который раньше не мог отличить петрушку от кинзы, научился готовить вполне съедобные, а иногда даже вкусные завтраки, каждый вечер читал вслух какую-нибудь спокойную книгу — сейчас это были «Три товарища» Ремарка — сидя в соседнем кресле, и ни разу не попытался перейти те строгие границы, которые я установила. Он был терпелив, как скала, и внимателен, как сиделка.
Как-то вечером, листая ленту соцсетей на своем телефоне, я наткнулась на всплывшую новость в городской паблике. Луиза Кострова, с размазанной тушью и истеричным взглядом, давала комментарий какому-то желтому изданию, обвиняя Марка Дмитриевича Левцова в «несправедливом увольнении», «сексуальных домогательствах» и «использовании служебного положения». Под постом уже копились гневные комментарии и призывы «показать этому жирному коту».
Меня затрясло от ярости, такой чистой и острой, что я едва не уронила телефон. Я молча протянула его Марку, который как раз разливал по кружкам вечерний ромашковый чай.
Он вздохнул, поставив чайник, и внимательно прочел пост. Его лицо стало каменным.
— Я знаю. Константин Александрович (Уваров) уже занимается этим. У нас есть все записи с камер в подъезде, ее разговор с тем… наемником, где она ему платит. И ее переписка. Она не уйдет просто так, теперь она пойдет ко дну и попытается утянуть за собой меня.
— Что ты собираешься делать? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал холодно.
— Я уже уволил ее по статье за аморальный проступок и разглашение коммерческой тайны. А теперь мой юрист готовит иск в суд за клевету и причинение морального вреда. Причем немалого, — его голос стал твердым и ровным, в нем не было и тени сомнения. — Хватит с меня. Я позволил ей один раз разрушить мою жизнь, мое доверие к тебе. Второго раза не будет. Никогда.
Я смотрела на него, на его сжатый подбородок, на твердый взгляд, и видела не того ослепленного яростью, неуправляемого мужчину, что выгнал меня из дома, а хозяина своей судьбы, человека, берущего ответственность за свои ошибки и дающего отпор. Это было… ново. И, как ни странно, заставляло смотреть на него другими глазами.
В тот вечер, когда он, пожелав спокойной ночи, уже уходил к себе на второй этаж, я неожиданно для самой себя остановила его.
— Марк…
Он обернулся на пороге, вопросительно подняв бровь. Свет из коридора выхватывал его усталый профиль.
— Спасибо. За этот дом. За… заботу, — выговорила я, и слова дались мне нелегко.
Он улыбнулся. Не той победоносной или виноватой улыбкой, что я видела раньше, а той самой, старой, нежной, немного застенчивой улыбкой, что заставила мое сердце когда-то дрогнуть и полюбить его. И в его глазах я увидела ту самую, неподдельную нежность, что была на нашей свадебной фотографии.