Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 19)
Ответить я не успела. Дверь кабинета распахнулась, впуская Марка. Он явно не ожидал увидеть рядом со мной другого мужчину. Сначала муж опешил, но постепенно в его глазах начала просыпаться злость. Я прекрасно видела, как заходили желваки, а ноздри стали неистово раздуваться от его глубокого дыхания.
— Так, значит, это правда? Ты уже нашла кого-то?
— Машуль, это кто? — глядя на Марка, спросил меня Дэн.
— Машуля?! — взревел муж. — Это ты кто такой? А ну отошел от моей жены!
— А-а-а… Так это ты тот козел, что посмел обидеть ее? Мне вышвырнуть его? — обратился Громов уже ко мне.
— Да это я тебя сейчас отсюда вышвырну!
— Ну попробуй!
— Так! Хватит! Оба прекратили! Вон отсюда!
Мужчины непонимающе переглянулись, а затем воззрились на меня.
— Чего стоишь, тебе сказано, проваливай! — прорычал Дэн.
— Да пошел ты! — огрызнулся в ответ Марк и ринулся на соперника. — Это ты сейчас уберешься отсюда.
Я с ошеломлением смотрела на то, как двое мужчин вцепились друг в друга мертвой хваткой. Удар за ударом наносил то один, то другой. Попадающаяся на их пути мебель не осталась безучастна: перевернутое кресло, сдвинулся стол. Даже бумаги и те разлетелись по всему полу.
— Хватит! Прекратите! — прокричала я, но меня никто не слышал.
На шум прибежали девочки-сотрудницы, но куда уж им разнять двух разъяренных мужиков.
— Мария Сергеевна, может нам полицию вызвать? — спросила меня перепуганная до полусмерти администратор.
— Не надо, Юля! — остановила ее.
— Так поубивают же… — не унималась она.
Между тем мужчины продолжали мутузить друг друга, при этом выкрикивая нецензурные выражения.
— Иди, я сама с ними разберусь.
— Они и вас ненароком зашибут.
— Не зашибут. Иди, Юля! — более жестко проговорила я, после чего девушка бросила еще один взгляд на дерущихся и все же удалилась. — Хватит! — рявкнула так, что практически звякнул пустой графин, стоящий на тумбе у окна, который они еще не успели разбить.
Не помогло… В попытке прекратить бой без правил прямо в моем кабинете, я ринулась в самое пекло — не жалея себя, попыталась втиснуться между мужчинами, при этом едва не получив от одного из них кулаком прямо между глаз. Лишь в последний момент Дэн опомнился и одернул руку, не на шутку испугавшись. А вот мой муж не стал медлить — заехал хорошенько сопернику, отчего тот пошатнулся. Не желая терпеть этого, Градов вновь ринулся на Марка, при этом отпихнул меня в сторону.
— А-а-а… — лишь успела простонать, когда ударилась об угол своего рабочего стола.
Резкая боль прошила все тело, отдаваясь в каждой клеточке. Дыхание перехватило, слезы выступили на глазах.
— Маша, Машенька! — испуганный голос мужа раздался совсем близко, но в глазах резко потемнело.
— Маша, что такое? — вторил ему голос Дэна.
— Свали отсюда! — рыкнул Марк и вновь вернул мне свое внимание.
— А-а-а… — казалось, вся боль сконцентрировалась внизу живота.
— Юля! — прокричал муж. — Скорую… — последнее, что услышала я, прежде чем полностью потеряла сознание.
***
Словно какая-то неведомая сила, тугая и неумолимая, как резиновый жгут, потянула меня к салону жены. Я стоял в вечерней пробке, уставившись в алые стоп-сигналы впереди, и вдруг осознал: все эти дни, пока я искал ее, пока метался между пустой квартирой и офисом, я вел себя как загнанный зверь, но не как мужчина, готовый бороться за свою женщину. Мысль «А что, если она и правда уйдет? Насовсем? Не просто спрячется, а исчезнет из моей жизни?» вонзилась в мозг острой занозой. Рука сама вывернула руль, послав машину в сторону ее салона, прочь от давящих стен офиса и бесконечных, бессмысленных без нее отчетов.
Администратор, милая девушка Юля, которую я когда-то сам нанимал по просьбе Маши, встретила меня странным, испуганным взглядом. Она заерзала на месте, увидев меня.
— Марк Дмитриевич, Мария Сергеевна у себя, но… у нее посетитель, — выпалила она, и по ее лицу пробежала тень, словно она выдала какую-то страшную тайну.
«Посетитель». Слово ударило в висок, отозвавшись глухим эхом. Не «клиент», не «поставщик». «Посетитель». Я кивнул, стараясь сохранить маску безразличия, и прошел по знакомому коридору, где на стенах висели подобранные Машей репродукции Моне. Воздух пах свежими цветами и дорогим парфюмом — ее миром, в котором я стал чужаком.
Я не стучал. Распахнул дверь и застыл на пороге, впитывая картину, что вогнала в сердце ледяной клинок и тут же разожгла в жилах адский огонь. Какой-то ухоженный, уверенный в себе мужчина, явно не из нашего города, в идеально сидящем костюме, стоял, прислонившись к ее столу. В его руках была дурацкая, огромная корзина, набитая конфетами и экзотическими фруктами. И он улыбался. Улыбался МОЕЙ жене. Моей Машке. А она… Она не отталкивала его. Она смотрела на него, и на ее лице было то сложное выражение, которого я не видел уже целую вечность — смесь смущения, усталости и какой-то неуверенной благодарности.
Пелена. Красная, горячая, свинцовая пелена заволокла глаза, сдавила виски. Я не помнил, что крикнул. Какое-то животное рычание вырвалось из моей груди. Мир сузился до этого наглого, улыбающегося лица. Я ринулся вперед, отшвырнув на пути стул.
Первый удар кулаком пришелся ему в челюсть. Хруст, отдавшийся в костяшках. Он ахнул, отшатнулся, и в его глазах мелькнуло не столько боль, сколько удивление. Но уже через секунду это удивление сменилось холодной яростью. Он был крепким парнем. Его ответный удар, короткий и точный, пришелся мне в скулу, отчего в ушах зазвенело, и по губе разлилось тепло крови. Плевать. Пусть бьет. Я чувствовал только одну яростную, животную потребность — стереть его с лица земли, уничтожить угрозу, разорвать в клочья того, кто посмел вторгнуться на мою территорию, кто посмел улыбаться МОЕЙ женщине.
— Хватит! Прекратите! — отчаянный, надрывный крик Маши пробился сквозь гул в голове.
Я на секунду замер, увидев ее, бледную, как полотно, с огромными испуганными глазами. Она пыталась встать между двумя разъяренными быками, ее тонкие руки были протянуты, чтобы разнять нас. И в этот момент он, этот тип, неуклюже оттолкнул ее, чтобы снова ринуться на меня.
Я услышал глухой, мягкий удар ее тела о край тяжелого дубового стола и короткий, обрывающийся стон.
Вся ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим душу, абсолютным, парализующим ужасом.
Маша, согнувшись пополам, медленно, как в замедленной съемке, сползала на пол. Лицо ее стало еще более бледным, глаза закатились, веки сомкнулись.
— Маша! Машенька!
Я бросился к ней, отшвырнув того мужика, который тоже замер в ошеломлении. Я подхватил ее на руки. Она была невесомой, безжизненной тряпичной куклой. Ее голова беспомощно откинулась на мою руку.
— Юля! — заорал я так, что, казалось, содрогнулись и задребезжали стекла в панорамном окне. — Скорую! Немедленно! Быстро!
Мир перевернулся, потерял все краски и звуки. Больше не существовало ни этого мужика, ни разгромленного кабинета, ни разбросанных бумаг, ни обид. Существовала только она, моя Маша, белая как полотно, с синевой под глазами, и всепоглощающий, дикий страх, что я только что потерял ее навсегда.
Глава 12
Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то рвал полотно реальности на клочки. Резкий, режущий ноздри запах нашатыря. Голоса, доносящиеся сквозь толщу воды: «Давление падает!», «Осторожно!». Качка. Я лежала на чем-то жестком и узком, и над ним склонялись смутные силуэты в белом.
— Живот… — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, слабым. И тут же новая волна боли, острая, режущая, живая, скрутила меня изнутри, заставив сжаться в комок. — Болит… очень…
— Держитесь, Мария Сергеевна, — сказал чей-то спокойный, профессиональный голос, и чья-то рука легла мне на лоб. — Сейчас все будет. Сосредоточьтесь на дыхании.
«Что будет?» — мелькнула паническая, бессвязная мысль. Я попыталась поднять руку, дотронуться до источника боли, но мои конечности были ватными, непослушными. В глазах плясали темные пятна, вытесняя белые стены машины скорой помощи.
Потом — ослепительно яркий свет потолка приемного покоя, бегущие над головой плафоны, щелкающие колеса каталоги, увозящие меня вглубь больничного лабиринта. И сквозь весь этот хаос — чье-то теплое, до боли знакомое касание руки. Марк. Он был здесь. Его пальцы сжали мои с такой силой, будто боялись, что я улечу, рассыплюсь, исчезну.
— Виноват… — услышала я его сдавленный, надтреснутый шепот прямо у уха. — Прости, прости меня, родная…
Но я не могла ответить. Язык был тяжелым и ватным. Новая судорога, еще более сильная, свела низ живота, заставив меня застонать. Где-то вдали, за стеной, плакал ребенок. Настойчиво, тревожно. Странно. Мне показалось, или это плакала я сама, какая-то моя забытая, беспомощная часть?
***