Екатерина Мишина – Кеслер (страница 3)

Воздух здесь звеняще чистый, напоенный хвоей и морем, кажется, что легкие, в благодарном порыве сейчас разломят реберный каркас и вырвутся навстречу ломящему грудь потоку свежести.

Тренировочным лагерем это место можно назвать лишь условно – скорее, он больше походит на санаторий или больницу. Шестиэтажное здание серого кирпича, окруженное девственным хвойным лесом. К широкому крыльцу с множеством дверей ведут холодные гранитные ступени, а огромные окна наглухо зашторены.

По периметру – высоченный кирпичный же забор, увенчанный колючей проволокой; разорванный лишь контрольно-пропускным пунктом, в котором дежурят хмурые люди в черном, с автоматами на груди.

Мерсер, за всю дорогу не проронивший ни слова, вновь берет командование на себя:

– Сейчас я отведу вас в общие комнаты. Так как нас тридцать восемь человек, а в апартаментах располагаются по шесть, кому-то выпадает занимать отдельное помещение и жить в одиночестве. Желающие есть?

Я поднимаю руку.

– Кеслер. Как я и полагал, – мне чудится, в его взоре одобрение. – Итак, за мной!

Он лихо взбирается по ступеням, а мы, неорганизованной толпой, резво следуем за ним. Распределяемся, как всегда и бывает: «девочки – налево, мальчики – направо». И, конечно, джентльмены помогают дамам с их нескончаемой радугой чемоданов.

Рекреации, в которых располагаются общие спальни, отделяются друг от друга большими решетчатыми дверьми с массивными металлическими замками, каковые, как я скоро убеждаюсь, страшно грохочут на весь корпус, когда их запирают. Наверное, чтобы не вздумали «плодиться и размножаться» раньше времени. Логично.

Я, следуя указаниям – взбираюсь этажом выше, в кабинет, переоборудованный под жилую комнату. В ней все очень аскетично, как я люблю: стоит кровать с тумбочкой, стол со стулом, да одежный шкаф. Туалета, кроме маленькой раковины в углу, не наблюдается. Я вопросительно приподнимаю бровь. Мерсер понимает без слов.

– Удобства – чуть дальше по коридору, налево. Там же душ. Я буду недалеко, через одну дверь. Так что, санузел нам на двоих. Тебя устраивает?

Молча киваю, пожав плечами – что здесь может не устраивать?

– Ну вот и славно. Располагайся. Ужин, – он смотрит на часы, – через сорок три минуты. Сбор внизу, в холле. Всё.

Мерсер аккуратно притворяет за собой дверь, и я слышу тихий звук удаляющихся шагов: идет осваивать территорию.

Я осматриваю свое новое жилище, в котором мне предстоит обитать ближайших два месяца. Стены, насыщенного небесно-голубого оттенка, глянцевый натяжной потолок, люстра – «таблетка», но зато с регулировкой освещенности на пульте.

Шикарно!

На столе простая лампа, две бутылки с водой и стакан. В ящике его я обнаруживаю несколько толстых тетрадей и штук двадцать шариковых ручек. Невольно вспоминаются университетские годы. Шутки ради, достаю тетрадь и вывожу на первой странице: «Мерсер – дурак!»

Когда я спускаюсь на первый этаж, уже все в сборе. Перед нами, слева от входа, открываются двери в столовую, которая вполне тянет на ресторан. Высокие потолки, метра по четыре, пастельных оттенков стены, огромные матовые окна, пропускающие свет, но не любопытный взгляд.

Вышколенные официанты, молчаливо и бесшумно вальсируют по каменному полу у столиков, покрытых белоснежными скатертями и стоящими на них миниатюрными вазочками с цветами. Раздается тихая ненавязчивая джазовая мелодия.

Рассаживаемся за столы по комнатам. Значит, я и здесь вне социума. Или нет. Ближний накрыт на две персоны. Мерсер. Снова. Хм… Ну, не худшая компания.

Официант приближается к моему столику с подносом, мне становится даже неловко – привычнее самостоятельно брать еду у стойки, оплачивать и искать свободное место, а здесь такой сервис! Юноша подходит и вдруг ставит поднос рядом со мной.

Оказывается, это и не поднос вовсе, а тарелка с жареной картошкой, рыбой в грибном соусе и разложенным сбоку салатом из свежей зелени и овощей. Ну и ужин. Что же они, все время так кормить будут? Тогда никакой корабль нас никуда не повезет – команда растолстеет и станет неподъемной.

Утыкаюсь носом в еду, но вскоре слышу над ухом ставший уже знакомым голос:

– Кеслер, если тебе комфортнее, когда рядом никого, пересяду.

Я чуть не поперхиваюсь от такого начала разговора, но отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Не беспокойся. Ты мне не мешаешь.

– Вот и хорошо, – он садится на стул рядом и около минуты пристально на меня смотрит, словно не решается что-то сказать. Потом все же выдает, – Что ты думаешь о команде?

Я поднимаю на него взгляд, но тот его выдерживает, и без напряжения ждет ответа. Прикидываю, насколько откровенно можно говорить с представителем Корпорации, но решаю, что ничего серьезного за своевольность в суждениях они мне сделать не смогут.

Со вздохом откладываю вилку, сплетаю пальцы в замок, опираюсь на их костяшки подбородком и отвечаю:

– Что ты хочешь услышать, что они все – бравые ребята, или правду?

– Про бравых ребят это здорово, конечно, но хотелось бы непредвзятого мнения, – в уголке рта его играет улыбка.

– Да, разбегутся они, Мерсер. Текучка начнётся завтра. Эти глаза – не умеют вдолгую. Это не команда. Это витрина. И стекло уже трескается.

– Даже так?! А поподробнее можешь? – Он заинтересованно придвигается ближе.

– Ну, смотри: первый столик у окна. Дамочка в красном сбежит ещё на этой неделе. За ней потянется та, что сидит рядом, в уродливой повязке на голове…

– Почему? Откуда такие выводы?

– А ты туфли ее видел? Серьезный человек, уезжающий в никуда, станет переодеваться к ужину в красное платье и десятисантиметровые шпильки? Вот! А новоиспеченная подруга ей в рот смотрит всю дорогу. Та для нее – настоящий авторитет.

– Логично. А дальше?

– Второй столик. Мужик с чересчур аккуратной бородкой. Точно, прямо перед отъездом марафет наводил. Туда же. С ним, а может, и раньше, свалит тот, что от него слева, через одного, сидит. Видишь, что у него из кармана рубашки торчит?

– Ручка?

– Градусник. Всегда с собой. Значит – он уже болеет. Не телом, но страхом. Ипохондрик хренов.

– Хороший глаз.

– Спасибо, – я подхватываю вилку и продолжаю есть.

– И много потенциальных дезертиров твой глаз насчитал?

Мерсер снова выдерживает то, как я смотрю на него.

– Больше двадцати. Кто-то сразу, кто-то позже. Похоже, «Гюйгенсу» придется набирать еще одну команду.

– Не придется.

Взгляд, приподнятая бровь…

Понял.

– Знаешь, сколько понадобилось женщин, пару десятков тысяч лет назад, чтобы заселить Америку индейцами? – серьезно спрашивает он.

– Если я не изменяю своей памяти – шесть.

– Правильно. Наша цель не так масштабна. Мы не заселяем планету, а создаем жизнеспособную колонию, что будет существовать на протяжении сотни лет, поддерживая работу по производству атмосферы привезенных и собранных нами агрегатов. Уже после будет массовое переселение.

На секунду я перестаю жевать. Космический корабль. Важен каждый килограмм. Средний мужчина весит около восьмидесяти, женщина – примерно шестьдесят. Почему мне это раньше в голову не пришло?

– И на сколько человек расчет?

– Улавливаешь, – он снова бросает довольный взгляд. – Восемь. Максимум – десять. Включая нас с тобой.

В груди тепло щекотнуло. Что же – уже решено, что я точно не побегу обратно в съемную квартирку на цокольном этаже? Черт, а ведь приятно!

– Значит, из этих гавриков, останется около шести – восьми? – Я свежим взглядом окидываю соседей и бросаю Мерсеру: – Вон тот, за третьим, с щетиной и в желтой поло – держу пари, что останется до конца.

– Согласен. Его зовут Стоун. Он расслаблен, смотрит прямо. Руки бы не распускал – был бы хорош.

– Успокоим, не привыкать, – позволяю я себе невеселую усмешку, – и не таких одергивали.

Мерсер коротко хохотнул, похлопал меня по плечу и встал:

– Минуту внимания, господа! – взгляды обращаются к нему, с нескрываемым любопытством. – С сегодняшнего дня вам запрещено пользоваться любыми гаджетами, включая самые мелкие и простые. К тому же здесь заглушаются любые диапазоны сигналов связи, да и нет интернета. Напоминаю, что вы все подписали акт о сохранении тайны происходящего с вами. Любая попытка передачи информации будет строго пресекаться, а нарушение непреложно приведет к наказанию. У вас было время попрощаться с близкими и передать дела.

Зал наполняется гулом недовольных голосов, раздосадованно цедящих разочарованные фразы и короткие ругательства.

– Отныне мы будем жить по строгому расписанию, распечатанному для каждого, и висящему на стенах, в изголовьях кроватей. Завтра вы получите по спортивному костюму, набору исподнего, обуви и предметов личной гигиены. Ваши вещи мы заберем и поместим в специальное хранилище, под замок. Вы свободные люди, вы вправе распоряжаться своими вещами и временем, но сугубо за пределами лагеря. В любой момент, по первой просьбе, вы получите свое имущество обратно, но исключительно вкупе с билетом домой.

Какое доброе, теплое слово: «домой». Это там, где тебя ждут, горит свет в окне, лучом путеводной звезды указывая дорогу. Там пахнет хлебом, уютом и безопасностью. И не страшно повернуться спиной. Входишь, а кто-то, уже спешит к порогу, чтобы тебя обнять…

У меня никогда не было своего дома, лишь угол, где можно лечь и вполглаза поспать. Не нашлось кому ждать, да и кого – тоже. Теперь, с нашей миссией, я вряд ли приобрету свой дом, с его светом. Видимо, судьба у меня такая – быть бродягой. Аутсайдером.