Екатерина Мишина – Кеслер (страница 4)

Уродом…

Выживание – это не сила. Это привычка к одиночеству. К тишине, где никто не зовёт по имени.

Я возвращаюсь в свою келью и, первым делом, берусь изучать расписание. День начинается в шесть с медосмотра, затем зарядка, гигиена, завтрак. Потом – лекции, обед, короткий перерыв, тренажёры и бассейн.

Вместо них, раз в неделю – полет на самолете: тренировка в невесомости. После физических упражнений – ужин да просмотр образовательных фильмов. Неплохо. С таким расписанием, здесь настоящий курорт – разница лишь в изоляции.

Первая ночь подарила мне бессонницу. Когда ты никак не можешь уснуть, нет смысла валяться в постели – я встаю и иду умыть лицо. Из отражения зеркала на меня смотрит уставший человек – я выгляжу лет на десять старше своего возраста. Синяки, конечно же, хоть посветлели за эту неделю, да красоты тоже не добавляют, но главным образом дело в глазах.

Я в одиночестве, дверь заперта, а взгляд остался настороженным, диким. Как там говорят – взгляд волка? Мне он не по душе. Теперь я понимаю, почему окружающие стараются не смотреть мне в лицо.

Мне бы тоже не хотелось.

Отвратительное зрелище.

Снова думаю о Мерсере, – его не смущает эта дикость в зрачках. Хороший, сильный мужик, с таким, верно, не страшно и в бой…

Просыпаюсь я за пять минут до будильника. Старая привычка – надежный внутренний хронометр. Лежу, бездумно пялюсь на потолок, настраиваюсь на новый режим. Хорошо, когда после пробуждения есть эти пять минут времени для себя. Очень помогает правильному настрою на весь день, да и поваляться перед стартом полезно для нервов.

Внезапно в комнате раздается музыка. Сначала тихо, но по нарастающей становится громче и громче. Я ищу глазами динамик, но никак не могу его найти, хоть мебели здесь немного. Интересно, микрофоны к скрытым динамикам тоже прилагаются?

Первый день, как правило, срабатывает катализатором. Именно в самый первые сутки тебе становится ясно – хочешь ли ты находиться здесь и сейчас.

Для меня неприятным всегда является предстоящее общение с толпой; но отдельная комната, да даже целый этаж, плюс столик в столовой, что делю с одним человеком, стали ключевыми, чтобы почувствовать себя комфортно.

На медосмотре с лишними разговорами никто не пристает, зарядка проходит тоже практически в молчании – еще не проснувшийся народ редко склонен к болтовне. Умываться я сбегаю снова в свой угол, так что, к завтраку настроение мое уже оптимистично и приподнято.

Мерсер появляется в столовой почти одновременно со мной. Не говоря лишнего слова, кивает и неожиданно протягивает мне руку. Я пожимаю ее и снова приятно удивляюсь: рукопожатие у него крепкое, без чрезмерного давления, уверенное, рука теплая, сухая и надежная.

Нам подают еду, и я без лишних церемоний приступаю. Через некоторое время подсознание доносит до меня еще одно непривычное ощущение: рядом со мной тихо.

Ненавижу жрущих людей, вернее, звуки, которые они при этом издают. Хлюпают, чавкают, причмокивают… Меня буквально трясет от всего этого шума, но сейчас я чувствую себя совершенно спокойно, и это приводит меня в замешательство.

Я незаметно наблюдаю за Мерсером. Он пользуется приборами правильно, легко, аккуратно, отправляя в рот небольшие порции еды, и это выходит у него совершенно естественно и гармонично.

Научить бы все человечество правильно есть – может, мир стал бы лучше.

Не таким раздражающим.

Лекции не приносят для меня ничего нового – всю жизнь мне приходится что-то читать. В детстве книги были моим убежищем от реальности, а сейчас это уже, скорее привычка. Мозг не любит сидеть без работы, поэтому постоянно требует подпитки новой информацией, без нее я чувствую себя словно без одежды.

А вот тренажеры дарят целый фейерверк новых ощущений. Наверное, их можно сравнить с большими аттракционами в парке развлечений. Наверное. Мне никогда не доводилось бывать в таких парках, а сейчас я уже и не стремлюсь пробовать подобное.

После ужина нас отпускают по комнатам, в виде исключения – все же, первый день. Я заваливаюсь на кровать и лежу в тишине, пялясь в потолок. Мысли постоянно возвращают меня к Мерсеру. И лишь когда я провожу анализ прошедших часов, оказывается, не замечаю, как постоянно наблюдаю за ним.

Мне хочется стать как Мерсер: большой, сильный, ловкий… Или быть с ним друзьями. Мне это не свойственно, я избегаю людей, мне не нравится социум, меня не привлекает перспектива с кем-то находиться в постоянном общении. Не хочу праздников, совместных посиделок, ничего.

Но его близость меня не отталкивает, даже, наоборот – тянет находиться рядом.

Неужели так и рождается дружба?

Воспоминания волной цунами захлестывают меня, я пытаюсь от них отмахнуться, но поздно – мозг подсовывает кадры из прошлого, как черно-белый фильм на дергающемся экране.

Там у меня есть друг. Маленький песик, по имени Рэкс. Он совсем несмышленыш, с шелковой черной шерсткой и большими темно-карими умными глазами. У него широкие лапы, обещающие стать могучими лапищами, как у волкодава.

И это единственное существо, радующееся моему появлению.

Когда я прихожу домой, он весело подпрыгивает, вставая на задние лапки, облизывает мне лицо и просится, чтобы его взяли на ручки, забавно виляя хвостом. Мне кажется, что этот хвостик рано или поздно оторвется от такого колыхания, но Рэксу все равно, он и не замечает его движений.

Мы ходим гулять, и это самое счастливое время для нас обоих. Играем, вместе бегаем, в конце концов, наслаждаемся тем, что никто рядом не кричит. Я стараюсь гулять как можно дольше, и мне никогда не хочется идти домой, потому и оттягиваю момент возвращения.

Отчим приходит в ярость, если видит щенка, поэтому я всякий раз запираю его в клетку, когда собираюсь в школу. В остальное время, он всегда рядом со мной, смотрит своими черносмородиновыми бусинами и словно бы все понимает, каждое слово, а когда мы с ним готовимся спать, то ложится мордочкой к моему лицу и сопит, уткнувшись в щеку влажным холодным носом.

В тот день я возвращаюсь из школы и не вижу своего друга. Отчим пьян, как всегда, и зол больше обычного. На мой вопрос, где Рэкс, он сплевывает себе под ноги и злобно шипит:

– Твоя сраная дворняга вылезла из клетки и сожрала мою тапку! Я предупреждал, и не раз, что не стану терпеть эту беспородную тварь, если она не будет себя нормально вести! Убери шваль, иначе я ее убью!

Я зову, но Рэкс не откликается.

Его нигде нет.

Смотрю везде, заглядываю в каждый угол, ищу минут десять, прежде чем натыкаюсь на забившейся под кресло пушистый комочек. Его крохотный носик порван, из губ сочится кровь, а когда я пытаюсь взять его на руки, он не дает дотронуться до передней правой лапы – похоже, та сломана.

Тогда я ложусь прямо на пол рядом и глажу малыша по голове, а он тихонько поскуливает. У меня не получается дальше сдерживаться, и я начинаю плакать навзрыд. Отчима это злит еще больше:

– Если ты будешь здесь трагедию устраивать из-за того, что какую-то дрянь наказали, и, между прочим, за дело, то я вообще ее прибью, слышишь?! А ну, заткнись!

Но мне не остановиться, рыдания прорываются помимо воли. Рэкс – мой единственный настоящий друг, и при взгляде на него мне становится почти физически больно.

Отчим рывком в два шага преодолевает разделявшее нас расстояние, и тяжелый его рабочий ботинок опускается на голову Рэкса. Маленький череп трескается, расползается с хрустом на осколки и вокруг начинает растекаться его содержимое.

Горе…

Страшное, давящее со всех сторон горе обрушивается на меня, тогда еще маленького ребенка… Крик ужаса, зародившийся было в груди, застревает в сжавшемся горле, тает под тяжестью скорби и боли. Я лишь беззвучно открываю рот, но не могу издать ни звука.

Грудь щемит с такой силой, что не сделать и вдоха. Перед глазами плывут красные круги и появляется рябь. Хочется заплакать, закричать, и бить, бить кулаками землю…

– Убери за собой, – бросает отчим, уходя в свою комнату – чтобы я этого через пять минут не видел, а то сделаю с тобой то же самое!

Так, внутри меня что-то сломалось.

Теперь я знаю, что значит ненавидеть по-настоящему. Я клянусь себе, что никогда этого отчиму не прощу, и никогда не забуду. Клянусь себе, что отомщу, чего бы это мне ни стоило…

И больше я никогда не заведу друга…

Дни сменяются с идеальным ритмом, как шестеренки в часах. Тик – день прошел. Так – еще один. Лекторы проводят занятия с энтузиазмом, которому можно позавидовать. Конечно же, их увлеченность напрямую отражается в материале, что нам преподают.

Информация новая. Интересная. Впервые – что-то, чего я не знаю. Записи стараюсь вести аккуратно, но никак не получается. Картинки на полях у меня, кажется, были с самого начала, еще со школьных лет, но чувствовать неловкость не приходится – никто записи не проверяет, мы делаем их для себя.

Участники понемногу отсеиваются, отправляются домой. Занятно было наблюдать, как первыми сбежали те, о ком мы говорили с Мерсером еще в вечер прибытия.

Меня сторонятся. Я не стремлюсь заводить знакомств, по большей части молчу, да и комната отдельная не располагает к нарушению моих личных границ.

Такие условия мне более чем комфортны – толпа для меня всегда безлика, я не запоминаю лиц и имен, но отмечаю лишь тех, кто чем-то выделяется. Первым таким оказывается Стоун – двухметровый бугай, с кулачищами, величиной с пивную кружку и речью мастодонта.